Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: план хермеуса моры (список заголовков)
19:17 

Като Ломб "Как я изучаю языки. Заметки полиглота."

A 60 ton angel falls to the earth...
Като Ломб (1909-2003), венгерский лингвист и переводчик-синхронист, знала на высоком уровне 16 языков, которые активно использовала в работе. В данной книге, первоначально выпущенной аж в 1970 году, а ныне переизданной "Манн, Иванов и Фарбер", сформулированы и представлены принципы и методики самообучения автора, которые могут помочь в начинании изучать какой-либо язык.
Как человеку, в дипломе которого написано слово "лингвист" (а на практике недо-лингвист), и который знает не один иностранный язык, не боится новых, странных или не родственных языков, данная книга не очень была полезна. Не скажу, что она мне не понравилась, но вот каких-то новых чудес и трюков педагогики она мне не открыла. Методы у Като Ломб простые - все та же постоянная практика, изучение словаря, чтение художественной литературы и прочие подобные вещи, которые в современных реалиях изучения и применения языков кажутся, если не устаревшими, то отошедшими на второй план. Современность предлагает огромное количество новых, более полных и постоянно развивающихся источников информации о языке. А так же возможность практиковаться с живым носителем, не вылезая из дома! Так что многие рассуждения автора могут показаться неактуальными.
Но если смотреть на эту книгу, как на автобиографию сквозь призму самообучения - то это настоящая повесть о не угасающей страсти, стремления и любви к языкам. Като Ломб живым языком рассказывает нам о том, каково это было учить иностранные языки в период Второй Мировой войны, о своей жизни в послевоенной Венгрии, о роли переводчика в мире. Автор делится моментами из жизни или вспоминает забавные случаи практики. Читая книгу, невозможно не проникнуться уважением к этой женщине, которая всегда стремилась знать чуточку больше. Вот с этой точки, я открыла для себя много нового.
Не советую данный труд людям, которые не особо интересуются биографиями, а ищут "истинных истин", как выучить язык. Наберите в интернете запрос:"Как выучить иностранный язык", и сэкономьте свое время и деньги, прочитав ровно про те же методики за пять минут (или посмотрите канал Polinabrz, там самое первое видео про английский как раз, но применимо это к любому вообще языку).
А тем, кто ищет лингвистического вдохновения, или считает, что после английского бесполезно учить китайский, или просто хочет узнать, каково это быть переводчиком-синхронистом (или кто-то уже им является, и хочет знать, многое ли изменилось с тех пор), им, я думаю, книга придется по душе. Написана она очень хорошим, легким и живым языком. Только повнимательнее со структурой предложения, я пару раз теряла мысль, так как согласованные друг с другом слова находились в разных частях предложения, что иногда сбивало с темпа чтения (совсем как по-немецки:attr:). Но, вероятно, такие проблемы возникли только у меня, а другим этой книгой насладиться ничего не помешает.

@темы: План Хермеуса Моры

22:36 

Прочитанное за ноябрь, декабрь, январь и февраль.

A 60 ton angel falls to the earth...
Итак, пришел гигантский отчет о прочитанном за четыре месяца. А что делать, ведь кто-то своевременно писать о прочитанном исправно ленится)


Начнем, пожалуй, с мотивирующей книги Барбары Шер, о том, как найти себя, если за свои N количество лет вы так и не поняли, чем хотите заниматься.

Барбара Шер "О Чем Мечтать"

Далее у нас следуют не менее мотивирующие на творческий подвиг отрывки из эссе и заметок Рэя Бредбери, собранные под единым названием "Дзен в искусстве написания книг".

А потом у меня перед носом замаячила совершенно внезапная поездка во Вроцлав и, что было для меня психологически более важным, в не полюбившийся с первого посещения Берлин. Так что я решила почитать пару страноведческих книжек про Германию в целом и про Берлин в частности, что бы хоть как-то морально подготовиться и узнать что-то, что в прошлый мой визит недоглядела. И остановилась я на двух книгах, и они оказалиь совершенно разные по своей информативности и полезности. Сначала расскажу про более понравившуюся.


"Берлин. Веселая столица: от Рейхстага до кебаба." В. Сумленный


"Германия" А. Томчин

Ну а теперь от путеводительских книг перейдем к лингвистической тематике, написанной в очень легком и интересном формате.

Гастон Доррен "Лингво"

Андрей Аствацатуров "И не только Сэлинджер"


Джон Сибрук "Культура Маркетинга. Маркетинг культуры"

"Песнь о Нибелунгах"

Еще пока работала, перечитала две первых книги из цикла о "Плоском мире" Терри Пратчетта. А сейчас читаю кучу саг по курсу исландской литературы (о них, если интересно, могу написать позже). И впредь надо взять привычку не лениться и писать обзор на прочитанное раз в месяц, а то впечатление от многих книг порой быстро выветривается.

@темы: План Хермеуса Моры

19:03 

Donna Tartt, Joanne Rowling и Мариам Петросян

A 60 ton angel falls to the earth...
Итак 3 книги, так или иначе затрагивающих тему детей и подростков, этапы взросления, переживания и становление личности в этот непростой период. В каждой освещено множество острых и актуальных проблем. Но не все одинаково хороши. Начну я, пожлуй, с самой, на мой взгляд, плохой.

Joanne Rowling "Casual Vacancy".


Женщина, написавшая одну из лучших детских книг современности, мама великого Гарри Поттера написала... говно. Да-да, именно так можно охарактеризовать "Случайную Вакансию" (как перевели название у нас). Мадам Роулинг, видимо, очень хотела после окончания ГП написать что-то взрослое, серьезное, не про выдуманный мир, а про реальность. При этом от подростковых персонажей она тоже уходить не стала, тема-то благодатная, да и уже изведанная для писательницы. Задумка была смелая - показать, что за идеально вылизанными лужайками пригорода, в домах его обитателей не все так благополучно, как кажется снаружи. Но увы книга получилась абсолютно бездарная. В роман спихнули все: политику, противостояние "отцов и детей", наркотики, подростковый секс, реабилитация и социальная помощь матери-наркоманке с маленьким ребенком, изнасилование и селф-харм у подростков, и травля, короче все (даже персонажа-лесбиянку впихнула под конец на одну страницу, что бы так, как внезапный рояль в кустах рассказала новую информацию персонажам и укатила обратно в неизведанность)! Казалось бы серьезные темы, но написано это все пусто и бездарно, словно автор думала, что надо бы понапихать всего побольше, а как-то развивать тему, раскрывать ее и реагировать на ситуацию не надо наплевать, пусть просто так будет. И получилась в итоге пустая каша, в которой плавают какие-то отдельные моменты повествования. Все персонажи абсолютно невнятные и мерзкие, а те что не вызывают отвращения просто никакие (есть только один более-менее норм, но про него написано буквально пара предложений, и я не про Барри говорю).
Такое ощущение, что ее писал как раз-таки пышущий ненавистью к своему окружению несмышленый подросток, с достаточно ограниченным словарным запасом, что он неумело маскирует просто выдергивая умные слова, а иногда и целые фразы и толковых словарей и вставляя их в повествование куда попало. Отсюда, видимо, и отсутствие внятных различий между персонажами, мотивация их действий, да и вообще хоть какая-то логика в их словах. Такое ощущение, что мадам Роулинг просто написала кучу диалогов, а имена потом подставила наобум, и в итоге ни у одного персонажа нет индивидуальности в характере, они зачастую сами себе противоречат.
Такие ощущение, что Джоан Роулинг люто ненавидит пригороды, и все это она выразила в данной книге, которая больше похожа на перебранку в интернете, чем на литературное произведение. А что еще можно сказать о тексте в, котором глагол to shag и все его производные является чуть ли не самым употребимым.
В общем читать это не советую, только если вам не хочется себя почувствовать, словно ковыряетесь в корзине грязного белья, которое смердит хуже, чем носки недельной носки. Увы, но как писатель Роулинг закончилась после Гарри Поттера, и создать что-то настолько же стоящее она уже не способна (Зов Кукушки начала, но там тоже все плохо: развитие персонажей, мотивация, сюжет? Не, не слышал). И да, по ней еще сняли мини-сериал, который получился даже хуже, персонажи получились еще невнятнее, а доктора-кардиолога Викрама Джаванду из нейтрального нормального персонажа превратили в такого же как и все мерзотного пафосного пластического хирурга "для жен богатеньких русских" (прямая цитата из дубляжа, оригинал этого кошмара я не нашла).

Мариам Петросян "Дом, в котором..."


Я долго ходила кругами, не решаясь взяться за эту книгу, так как огромное количество восторгов и восхищения ей меня, признаться честно, настораживало (я не люблю весь этот хайп). Но в один прекрасный день летом решилась и прочла. И знаете, она очень даже хороша (но на оценку тут еще повлиял тот факт, что я читала ее после "Вакансии", в тот момент она как бальзам на душу была).
Меня она ни поразила, ни оттолкнула. Я немного даже была удивлена и разочарована, но не самой книгой, а чувством, что я все это уже видела, слышала, читала, а все потому, что цитаты, ссылки и прочие другие вещи, связанные с книгой перли изо всех щелей еще до моего знакомства с ней (например, ночь сказок). И не было этого ощущения новизны, неожиданности, мне не пришлось разгадывать послания на стенах дома, все ответы я уже знала (вот теперь вы понимаете, почему я не люблю весь этот чрезмерный энтузиазм по-поводу книги). И даже если бы я просто знала сюжет, но мне не тыкали под нос все эти мелкие детали, эффект от книги был бы большим (я не боюсь спойлеров).
И все же "Дом" по-своему хорош. Автор смогла передать эмоции, раскрыть персонажей, затянуть в повествование. Мне особо понравился тот факт, что когда менялся рассказчик в романе (книга от первого лица написана от разных персонажей, участников происходивших событий), то менялось все: и стиль повествования, и отношение к событиям и другим героям; причем я неожиданно для себя отметила, что и мое отношение к одному и тому же меняется, когда я читаю мнение разных героев. Это очень неплохая книга, но вот концовка меня разочаровала. Да и вообще, если честно, последний том "Пустые гнезда" показался именно что пустоватым. Уже все казалось наигранным. и ничему верить не хотелось, словно магия, которая жила в этом доме, покинула его намного раньше, чем сами дети.

Donna Tartt "The Goldfinch"


И, наконец, самая потрясающая, на мой вкус, книга из этого списка (да и вообще за последний год) - роман Донны Тартт "Щегол", который получил Пулитцеровскую премию (и да, я прочитала его еще до того, как он стал мейнстримным и модным и до того, как его перевели). Дочитала я эту книгу больше года назад, но до сих пор помню мельчайшие подробности, персонажей, события; все те ощущения, что испытывала во время чтения все еще со мной. У меня книга вызвала полнейший трепет и восторг. Потрясающие, яркие персонажи (особенно Борис, без него вообще все было бы по другому), которые не кажутся выдуманными или картонными. Музыка и искусство изящно вплетенные в канву сюжета и влияющие на судьб персонажей. И конечно же язык! Язык автора современны, красивый, выразительный. Он не перегруженный или наоборот слишком упрощенный. Донна Тартт с легкостью передает эмоции и характер персонажей, представляет описания городов и мест, рассказыват об искусстве, грамотным прекрасным английским языком без лишних и заумных слов.
Эта книга напомнила мне Брэдбери и его умение передавать эмоции детей так. что ты им веришь. За всю книгу у меня не было ощущения, что книгу написал не тот человек, который говорит со мной со страниц, что это чужие чувства и эмоции. Это не просто история взросления мальчика, которому просто не повезло оказаться в определенное время, в определенном месте, это история жизни, живая и искренняя.
Но самое главное, за что я так высоко ценю роман Донны Тартт - это за все то новое, что она открыла для меня в искусстве. А особенно в музыке! Это книга с настоящим саундтреком, в каждой главе своя мелодия, со страниц книги, через диалоги, воспоминания звучат как и знаменитые Radiohead или Velvet Underground, так и великие Рахманинов, Пярт и Монк. Я выписывала имена всех исполнителей, которые мне встречались в книге, многие мне были знакомы, но были и неожиданные открытия. Например, совершенно потрясающий и поразивший меня Арво Пярт, которого я до этого никогда не слышала. Вообще книга пробудила во мне живой интерес к академической музыке 20-го века, и оказалось, что там много интересного.
В общем для меня "Щегол" стал самым потрясающим открытием в современной литературе и занял свое почетное место в списке самых любимых книг.

Но я так же знаю людей, которые называют этот роман просто "хорошей, объемной книгой", но не испытывают особого восхищения. И это вполне закономерно и логично. мое мнение чисто субъективно. Я нашла в ней много того, что срезонировало со мной, задело нужные струны в моей душе (язык и музыка, в первую очередь). Но я не отрицаю того, что не у всех она вызовет бурный восторг.
И вообще, все мнение, представленное здесь, полностью субъективно. И мне интересно послушать ваше, если оно у вас есть по данным произведениям.

P.S. И да, по "Щеглу" собираются снимать фильм, и я волнуюсь, но больше не за сюжет или актеров, а за саундтрек. Это же книга с уже составленным уже внутри OST-ом, надеюсь они не станут пихать туда кучу популярной фигни и менять что-то.

@темы: План Хермеуса Моры

12:19 

John Fowles "The Collector"

A 60 ton angel falls to the earth...
"For years he's been looking for something
to put his madness into.
And he found me."


Каждая книга Фаулза для меня - это блюдце полное загадок и секретов. Никогда не знаешь, чего ждать от этого автора. Поле прочтения "Женщины французского лейтенанта" я настолько вдохновилась этим писателем, назвала его своим новым литературным гением и тут же ринулась читать следующую его книгу, которая попалась мне на глаза. Это, как назло, оказалась "Куколка" (она же "Червь" в другом переводе или же просто "Maggot" в оригинале) - последний роман автора, и как я его назвала, порождение старческого маразма. Уж простите, но по-другому я никак не могу объяснить свои ощущения при прочтении этой книги (и да, постоянное восклицание "What! What the hell is that!" на каждой странице). Казалось бы все на месте, Фаулзовские трюки с интерпретацией одного события через восприятие и понимания его разными людьми, разные точки зрения на одну ситуацию, много ссылок и отсылок, аллюзий и упоминаний реальных событий и литературных источников, есть даже куски газетной хроники и ко всему этому добавили элемент мистики, казалось бы - идеальный рецепт для того, что б назвать книгу шедевром постмодернизма. Но увы и ах, здесь уже нет того тонкого Фаулзовского языка, нет той магии и очарования сюжета и персонажей, потому что прописаны они отвратительно, грязно и небрежно. Повествование скомпоновано так, что в нем местами пропадает нить или логика, а та же самая газетная хроника еще больше путает и сбивает с толку. И в результате прочтения ты смотришь на эту книгу и "Женщину..." и восклицаешь: "И это написал один и тот же человек?"
Во время прочтения "Коллекционера" это чувство посетило меня вновь. И теперь уже смотря на первый и последний романы автора, я все так же удивлялась, что у них один создатель. Но в этот раз я испытала то же чувство восторга от книги, как и когда читала "Женщину французского лейтенанта". Вот он тот самый Фаулз, ворвавшийся в мировую литературу со своими глубоко прописанными персонажами, характерными приемами, психологизмом и потрясающим английским языком.
"Коллекционер" - это две истории в одной. Два взгляда на одну и ту же ситуацию, два разных восприятия и отношения к жизни. Первая часть - это история простого клерка, молодого человека по имени Фредерика Клегга, коллекционирующего бабочек. Он очень увлечен (как сам он говорит "влюблен") студенткой художественного училища Мирандой Грей. Он долго любуется и следит за ней на расстоянии, но познакомиться не решается, видя и понимая, что между ними нет ничего общего и лежит "классвая и образовательная пропасть". В итоге он решается на отчаянный шаг и похищает ее, в надежде, что проведя с ним определенное количество времени, она привыкнет к нему и полюбит.
Вторая часть романа - это дневник самой Миранды, который она писала в заточении, где она описывает так же и воспоминания, сцены и людей из своего "свободного" прошлого.
Такая двойная перспектива помогает полностью раскрыть и понять характеры персонажей. Мы видим, насколько разные и несовместимые люди оказались в изоляции от целого мира. Причем, если Клегг сам добровольно и целенаправленно избрал это отрешение от внешнего мира , то Миранда была принуждена к нему, а это в корне противоречило ее свободолюбивой натуре. Насколько Клегг эгоистичен, замкнут и ограничен, настолько Миранда артистична и жаждет открывать для себя мир, узнавать и испытывать новое.
Фаулз создал произведение с очень глубокой психологией, читая которое, содрогаешься от мысли, что такая история вполне реальна.
Читая записи Фредерика, мы понимаем, насколько неживой этот человек. В нем нет эмоций, он делит мир только на правильное и неправильное, но в каждом своем поступке ищет себе оправдание с точки зрения этой "правильности". Он не понимает эмоций своей пленницы, потому что ему чужда эмоциональность. Он воспринимает окружающий мир только как объекты, люди для него ничем не отличаются от бабочек, которых можно посадить в банку и наблюдать за ними. Клегг - истинный коллекционер по натуре. Он собирает вещи, запирая их в своем футляре, что бы никому никогда не показывать. "Так умирает искусство", - говорит Миранда. Его собственная пленница для него не более чем редкая бабочка. Он обеспечивает ей условия, наблюдает за ней, но не испытывает никакого сексуального или физического влечения. Все чего ему надо от Мранды - это ее наличие в его подвале, фотографии (некоторые сделаны без головы и лица), ее красота, ее присутствие и больше ничего. Он не может смириться, что ему придется лишиться такого ценного артефакта, просто потому что ему нравится сам факт обладания человеком, словно домашним животным или насекомым в террариуме. Но самое ужасное - он не видит в своих действиях ничего "неправильного": он ее кормит, покупает ей вещи, следит что бы ей было комфортно, но не понимает, что живому и артистичному человеку нужно намного больше, чем изоляция в комфортной клетке.
Что характерно, язык Фредерика сухой, почти полностью лишен эмоций, употребления средств выразительности, абсолютно ровный, сплошной текст. Дневник Миранды кардинально от него отличается. Ее взгляд на мир полон красок, оттенков, эмоций, желания жить и ощущать полноту жизни. Ей непонятен Клегг, его мотивы, образ мышления. Между ними растет пропасть недоверия и непонимания, что приводит в итоге к тому финалу, который есть.
Последние главы стал для меня шокирующими. Если до этого из двух дневников мы видим, какой Клегг безэмоциональный, скучный, эгоистичный и бездушный. То в последних записях он сам раскрывает свое истинное лицо. Ни о какой любви здесь речи идти и не могло. Может поначалу он и хотел сделать какое-то подобие благородного поступка, но постоянно оттягивал его исполнение в поисках оправдания и причин не совершать его. И конечно же он его себе находит, самую идеальную причину себя оправдать - она его не любила, так что и не стоит она того, что б за нее умирать. И сваливает всю вину за случившееся благополучно на саму Миранду. Все что движет этим человеком - это страсть к коллекционированию, что он и подтверждает последними словами в романе: "...but this time it won't be love, it would just be for the interest of the thing and to compare them..."

@темы: План Хермеуса Моры

19:34 

Планы на март. Книжный червь атакует!

A 60 ton angel falls to the earth...
В последнее время читать я стала мало и редко. Основная причина тому - много сижу дома, а тут много отвлекающих моментов, и уединиться с книжкой удается только перед сном (и то, когда не отвлекают). Посему решила немного себя дисциплинировать и мотивировать на чтение, составив список книжных планов на март. И сходила в библиотеку на Преображенской площади. А уйти из тамошнего отдела иностранной литературы с пустыми руками я просто не могу. Там столько интересных книг, и главное, все - бесплатно! Помимо сыра в мышеловке, библиотека - это единственная бесплатная радость для меня.
Итак, начнем с того, что я уже осилила (ибо пол марта уже прошло).
1. Jonathan Bate. English Literature. A very short introduction.
Давно искала какую-нибудь вводную теорию или курс по иностранной литературе, что бы хоть с чего-то начать изучение предмета, на который собираюсь поступать учиться дальше. Привлекли, во-первых, размер книги (всего 170 страниц), а во-вторых, солидный для такой брошюрки список упоминаемой литературы и указателей, что еще почитать на данную тему. А ну и то, что издательство Oxford. Ожидала скучного, сухого и монотонного перечисления фактов, фамилии Шекспира на каждой странице и полное отсутствие упоминаний литературы конца 20-го, начала 21-го века. А получила очень интересный живой язык, с приличным количеством цитат не только из произведений, но и эссе, и дневников некоторых писателей, и даже намек на то, откуда взялся Гарри Поттер (сам персонаж - это в некотором роде аллюзия). Воодушевившись таким легким и увлекательным чтивом про английскую литературу, скачала себе книгу про германскую литературу авторства Николаса Бойла из этой же серии A very short introduction. Вся в предвкушении. А серия еще насчитывает множество книг на самые разные темы: от политического строя Америки и рекламы до викингов и написания сценариев для чайников.
2. Robin Wilson. Lewis Carroll in a Numberland.
Эту книгу я беру в библиотеке уже второй раз, и честно, хочу себе такую в постоянное владение. Никогда со школы не любила биографии, когда они казались нудными и скучными, но их все равно заставляли учить. Это отбило охоту читать такой вид литературы надолго (отчасти, поэтому я не читаю биографии ни писателей, ни музыкантов, ни художников). Но вот эта книга очень меня захватила и полностью поменяла мое мнение о биографиях (особенно написанных третьим лицом). Их читать нужно, и они иногда написаны очень интересно. В частности, благодаря Робину Уилсону мы проникаем в мир логических загадок, фотографических очерков и математических открытий в жизни профессора Чарльза Доджсона. Это был человек удивительный, даже гениальный, но очень скромный. Но он многое сделал для мира математики и фотографии, написал несколько учебников, был одним из первых популяризаторов фотографического искусства. Ну а его вклад в художественную литературу неоценим: он соединил воедино мир литературного слова, логических загадок, поэзии и философии. Книга изобилует иллюстрациями, рисунками и фотографиями, сделанных самим Кэрроллом, с его остроумными подписями и ремарками, в которых раскрывается чувство юмора и красноречие профессора.
В общем, я ее перечитываю по второму разу, и думаю, что и это не последний. И сдам я ее где-то только в апреле после продления.
3. Tennessee Williams. A Streetcar Named Desire.
Еще одна книжка из библиотеки, и чего от нее ждать, я совершенно без понятия. Теннесси Уиллиамс считается одним из классиков английской современной (40-е годы) пьесы. И читать его мне все не доводилось, вот и решила заткнуть сию дыру в образовании, начав с этого произведения. За эту пьесу, кстати, автор в 1947 году получил Пулитцеровскую премию, а ее, как мы знаем, просто так ни за что не выдают. Так что посмотрим.
4. John Fowles. The Collector.
Эх, Фаулз, моя любовь и отвращение. Автор, который написал совершенно феноменальную "Женщину французского лейтенанта", в которую я просто влюбилась и нарекла писателя гением. И он же выдал совершенно отвратительную для меня "Куколку" (ил Червь, смотря какой перевод брать), которую хотелось отправить на помойку, после каждого восклицания "Что за бред?" (а таких воскликов во время прочтения было много). И вот я опять продолжаю медленно и с осторожностью познавать этого писателя дальше. Это первый роман моего злого гения, и памятуя предыдущий опыт прочитанного, могу сказать точно только одно - от Фаулза можно ждать абсолютно всего, как и шедевра, так и "тошноты".
5. Мариам Петросян. Дом, в котором...
Ну и напоследок книга, которая уже пару месяцев стоит у меня на полке и ждет. И я жду, и, честно, не очень хочу ее читать. Все мне ее нахваливают, везде ее цитируют, но боюсь, что, как и все вокруг, переоценивают. Зная себя, и как на меня действует все мейнстримно-популярное, скажу, что оттягиваю этот момент до последнего (возможно, до апреля и поездки в Петербург), что бы принять ее в хорошем расположении духа (ага, после Фаулза-то... нуну).

И есть еще школа фотографии Майкла Фримана "Композиция", которую я все не могу начать постигать. То фотографировать нечего, то не на что. Может быть этой весной до нее дойдет черед.

И это все мои оптимистичные книжные планы на этот март (и, скорее всего, апрель), которыми я буду смешить вселенную и всех скоростных книгочеев (написала книгогеев, мастер опечаток 100 лвл!). Но для меня главное не количество, а качество.

@темы: План Хермеуса Моры, немного из того, что...

20:15 

В. Маяковский "Несколько слов обо мне самом"

A 60 ton angel falls to the earth...
Я люблю смотреть, как умирают дети.
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили
за тоски хоботом?
А я —
в читальне улиц —
так часто перелистывал гро̀ба том.
Полночь
промокшими пальцами щупала
меня
и забитый забор,
и с каплями ливня на лысине купола
скакал сумасшедший собор.
Я вижу, Христос из иконы бежал,
хитона оветренный край
целовала, плача, слякоть.
Кричу кирпичу,
слов исступленных вонзаю кинжал
в неба распухшего мякоть:
«Солнце!
Отец мой!
Сжалься хоть ты и не мучай!
Это тобою пролитая кровь моя льется дорогою дольней.
Это душа моя
клочьями порванной тучи
в выжженном небе
на ржавом кресте колокольни!
Время!
Хоть ты, хромой богомаз,
лик намалюй мой
в божницу уродца века!
Я одинок, как последний глаз
у идущего к слепым человека!
(1913)


Помнится, я была единственной, кто выучил это стихотворение в школе. И признаться честно, прочитала его на отлично, но это было одно из нелюбимых стихотворений преподавательницы. По её лицу было видно, что я вновь попала (я всегда попадала).
А все учили Лиличку, и читали её отвратно. Даже сама преподавательница читала его ужасно. Вообще Маяковского читать сложно.

@темы: воспоминания, прилетевшие на крыльях назойливых мух, План Хермеуса Моры

14:39 

Уличное. В. Маяковский (1913)

A 60 ton angel falls to the earth...
За последнюю неделю постоянно сталкиваюсь с творчеством Маяковского. Началось все с того, что я проснулась в прошлую пятницу и вспомнила стихотворение. И подумала, что хочу вообще перечитать некоторые его стихи. И продолжается тем, что читаю его почти каждый день (в час по чайной ложке). А вчера вообще мне его предоставили в необычном виде и исполнении.

Это стихотворение я выучила еще в школе. И с тех пор оно очень часто всплывает у меня в голове, особенно когда гуляю по Клину. и ощущения каждый раз разные. мне даже снилась его визуализация.

Уличное

В шатрах, истертых ликов цвель где,
из ран лотков сочилась клюква,
а сквозь меня на лунном сельде
скакала крашеная буква.

Вбиваю гулко шага сваи,
бросаю в бубны улиц дробь я.
Ходьбой усталые трамваи
скрестили блещущие копья.

Подняв рукой единый глаз,
кривая площадь кра́лась близко.
Смотрело небо в белый газ
лицом безглазым василиска.


Причем читаю в слух я его тоже по-разному, в зависимости от настроения и эмоционального состояния.

@темы: План Хермеуса Моры

13:31 

Arvo Pärt

A 60 ton angel falls to the earth...
I’ve been listening to a lot of Arvo Part lately, don’t ask me why, I have to listen on my headphones because it drives my roommates nuts.
(Donna Tartt "Goldfinch")


Этим летом я читала книгу Донны Тартт "Goldfinch" и впервые из нее узнала про эстонского композитора Arvo Pärt. В этом году композитору исполняется 80 лет, и по этому поводу в консерватории будут давать концерт, где будут исполнятся его произведения. Я его услышала впервые вчера! И теперь я не просто пойду на концерт. я побегу туда сломя голову.
Это божественно прекрасно!








My heart's in the Highlands, my heart is not here,
My heart's in the Highlands a-chasing the deer -
A-chasing the wild deer, and following the roe;
My heart's in the Highlands, wherever I go.
Farewell to the Highlands, farewell to the North
The birth place of Valour, the country of Worth;
Wherever I wander, wherever I rove,
The hills of the Highlands for ever I love.

Farewell to the mountains high cover'd with snow;
Farewell to the straths and green valleys below;
Farewell to the forrests and wild-hanging woods;
Farwell to the torrents and loud-pouring floods.

My heart's in the Highlands, my heart is not here,
My heart's in the Highlands a-chasing the deer
Chasing the wild deer, and following the roe;
My heart's in the Highlands, whereever I go.
(Robert Burns)

@темы: Eternal magic of sound, Музыкальная шкатулка, План Хермеуса Моры

13:55 

Анджей Сапковски "Золотой полдень" (отрывки)

A 60 ton angel falls to the earth...
Do cats eat bats?

Каждое лето я перечитываю либо "Алису" Кэрролла, либо "Вино из одуванчиков" Брэдбери. В этом году все мое литературное пространство занял монумент от Донны Тартт "Щегол", которым я уже заспамила всю свою стену в контакте. А тут решила перечитать творения моего любимого пана Сапковского и наткнулась на его переложение Алисы. Так что, по сути, поддержала традицию.
Здесь только понравившиеся мне отрывки, хотя рассказ очень короткий и его надо читать целиком. Написан в лучших традициях пана Сапковского.
Велико искушение скинуть его сюда полностью, но не буду.

***
Точка быстро приближалась. Я приподнял голову. В нормальных условиях я, возможно, и не снизошел бы до того. чтобы обращать внимание на приближающиеся темные точки, поскольку в нормальных условиях такие точки чаще всего оказываются птицами. Но в Стране, в которой я временно пребывал, условия нормальными не были. Летящая по небу темная точка при ближайшем рассмотрении могла оказаться, например, роялем.

Однако статистика уже неведомо в который раз оправдала свой титул царицы наук. Правда, приближающаяся точка не была птицей в классическом этого слова понимании, однако и до рояля ей было далеко. Я вздохнул, поскольку предпочел бы рояль. Рояль, если только он не летит по небу вместе с вращающимся стульчиком и сидящим на нем Моцартом, есть явление преходящее и не раздражающее ушей. Радэцки же — а это был именно Радэцки — умел быть явлением много шумным, утомительным и несносным. Скажу не без ехидства: это в принципе было все, что Радэцки умел.

***
Что может быть хуже, чем идиот в лесу?

Тот из вас, который крикнул, мол, ничто, был не прав. Есть кое-что похуже, чем идиот в лесу.

Это кое-что — идиотка в лесу.

***
Я поудобнее расположился на ветке. Медленно, чтобы не пугать идиотки. Я уже упоминал, что еще не решил, как поступать дальше. Конечно, я не боялся поссориться с Les Coeurs, узурпировавшими исключительное право уничтожать гостей и резко реагировавшими, если кто-то осмеливается лишить их этого права. Я, будучи котом, естественно, чихал на их исключительные права. Я чихал, кстати сказать, вообще на все права. Поэтому у меня уже случались небольшие конфликты с Les Coeurs и их королевой, рыжеволосой Мэб. Я не боялся таких конфликтов. Даже провоцировал их всякий раз, как только у меня было к тому желание.

***
— Покуривали травку, мисс? — спросил я вежливо. — Глотали барбитуратики? А может, набрались амфитаминчиков? Ма foi, рановато же теперь детишки начинают.

***
— Тогда что же мы принимали? — спросил я. — Какое вещество позволило нам достичь особого состояния сознания? Какой препарат перенес нас в Страну Чудес? А может, мы просто неумеренно пили теплый gin and tonic?

— Я? — покраснела она. — Я ничего не пила... То есть только один малюсенький глоточек... Ну, может, два... Или три... Но ведь на бутылочке была бумажка с надписью «Выпей меня». Это никак не могло мне повредить.

— Ну, буквально я прямо-таки слышу Дженис Джоплин.

***
— Гляньте-ка, кто идет, — воскликнул он, а тембр его голоса недвусмысленно указывал на то, что чай в этой компании пила только Алиса. — Кто идет-то? Уж не обманывают ли меня мои глаза? Да ведь это, я процитирую Книгу Притчей Соломоновых, благороднейшее из животных с движениями изумительными и шагами благородными.

— Где-то тайно отворили седьмую печать, — подхватил Болванщик, отхлебнув из фарфоровой чашечки что-то, что явно не было чаем. — Вы только гляньте, вот кот бледный, и ад следует за ним.

***
Расположившийся между акациями газон неудачно прикидывался крокетным полем. Эффекта ради на нем установили полукруглые воротца, которые на крокетном жаргоне именовались arches. Les Coeurs в количестве около десяти держали в руках реквизит: молотки, или mallets, а на травке валялось что-то, долженствовавшее изображать шары, но выглядевшее прямо-таки свернувшимися в клубок ежами. Тон в шайке задавала, разумеется, огненноволосая Мэб, выряженная в карминовый атлас и крикливую бижутерию. Повышенным голосом и властными жестами она указывала Les Coeurs места, которые те должны занять. При этом одну руку она держала на плече Алисы Лидделл. Девочка посматривала на королеву и подготовку к игре с живым интересом и пылающими щеками. Совершенно определенно она не понимала, что готовится не игра, а экзекуция. Причем не простая, а показушно-эффектная.

***
Брандашмыг рванул когтями траву, словно собирался выкопать станцию метрополитена или туннель под Монбланом. Вздыбил черно-рыжую шерсть, из-за чего сделался почти в два раза больше, хотя и без того был достаточно велик. Мускулы у него под шкурой налились и заиграли Девятую Симфонию, глазищи загорелись адским пламенем. Пасть он раскрыл так, что я невольно возгордился.

***
— Я б рекомендовал лучше писать прозой, — не выдержал я. — Поэзия плохо идет на рынке.

***
— Книжка, описывающая все это? — Он снова задумался. — Не знаю. Поверь, не знаю, смогу ли...

— Ты б смог. У твоей фантазии сила, способная ребра крушить.


P.S. Если желаете, могу дать ссылку на рассказ целиком со всеми сносками и пояснениями. Хотя найти его на просторах интернета не составит большого труда.
Или все же целиком его сюда, а?)

@темы: План Хермеуса Моры

11:16 

Человек, который смеётся

A 60 ton angel falls to the earth...
"Когда я умру, всякому, кто пожелает получить
представление обо мне, надо будет только изучить Гомо. Я оставлю его
потомству в качестве моей вернейшей копии" (Урсус)


Наконец добралась до книги "Человек, который смеётся" Виктора Гюго. Причем у Гюго читала практически все, а вот до этой книги руки не доходили все никак (а позавчера меня один человек назвал странным сочетанием Урсуса и Гуинплена). Читаю и просто не могу оторваться. И как написано, и как переведено. Читается очень легко, и в то же время дрожь пробирает от того, какое жестокое было время.
И да, Урсус мне безумно нравится. И очень гармонирует с моими некоторыми состояниями.
"Главной особенностью Урсуса была ненависть к роду человеческому. В этой
ненависти он был неумолим. Он пришел к твердому убеждению, что
человеческая жизнь отвратительна; он заметил, что существует своего рода
иерархия бедствий: над королями, угнетающими народ, есть война, над войною
- чума, над чумою - голод, а над всеми бедствиями - глупость людская;
удостоверившись, что уже самый факт существования является в какой-то мере
наказанием, и видя в смерти избавление, он тем не менее лечил больных,
которых к нему приводили. У него были укрепляющие лекарства и снадобья для
продления жизни стариков. Он ставил на ноги калек и потом язвительно
говорил им: "Ну вот, ты снова на ногах. Можешь теперь вволю мыкаться в
этой юдоли слез". Увидев нищего, умирающего от голода, он отдавал ему все
деньги, какие у него были, и сердито ворчал: "Живи, несчастный! Ешь!
Старайся протянуть подольше! Уж только не я сокращу сроки твоей каторги".
Затем, потирая руки, он приговаривал: "Я делаю людям все зло, какое только
в моих силах"." ("Человек, который смеется." Глава 1. В. Гюго)

@темы: план Хермеуса Моры

10:45 

Не знаю! И, надеюсь, никогда не буду знать!

A 60 ton angel falls to the earth...
"Why don't you go into the country?" repeated June; it would do you a lot of good."
"Why?" began James in a fluster. "Buying land - what good d'you suppose I can do buying land, building houses? - I couldn't get four per cent. for my money!"
"What does that matter? You'd get fresh air."
"Fresh air!" exclaimed James; "what should I do with fresh air..."
"I should have thought anybody liked to have fresh air,” said June scornfully.
James wiped his napkin all over his mouth.
“You don’t know the value of money,” he said, avoiding her eye.
“No! and I hope I never shall!”and, biting her lip with inexpressible mortification, poor June was silent.
(John Galsworthy "Forsyte Saga. The Man Of Property)


И вот в этом я согласна с Джун. Не в том плане, как порой тяжело достаются деньги, но как жадно люди за них цепляются. А особенно те, у кого их и так много (как у Джеймса, например). В нашем мире деньги, к сожалению, решают все. Мне этого никогда не понять. Никогда не понять той страсти с которой люди копят копят и копят, причем сами не знают на что. и вместо того, что бы применить их в чем-то хорошем, отдать благотворительности или помочь друзьям, знакомым, они просто лежат без дела и все! Вот зачем? В мире есть столько людей, которым действительно нужна помощь, и не только финансовая. не лучше ли хоть как-то попытаться помочь им. Я даже не говорю о незнакомцах (это в нашем мире уже дикость, помогать кому-то незнакомому), может помощь нужна вашим близким.

А вот Форсайтов, первую книгу Собственник советую прочитать. Если можете, то в оригинале, потому как переводчики почти убили красивый слог Голсуорси. Интересный роман, в котором очень много конфликтов, и не только отцы и дети. Очень яркие персонажи, в некоторых можно узнать и себя. Голсуорси дает подробный портрет почти каждого члена семейства, что является хорошим материалом для психоанализа. В книге нет разделения на положительных и отрицательных персонажей. Каждый вызывает разные чувства.
Многие вещи я стала воспринимать по другому после прочтения. И Джун мне очень понравилась.

Этому миру не хватает красоты, и в людях её тоже уже почти не осталось.

@музыка: poloniumcubes

@темы: План Хермеуса Моры, The Darkside

00:49 

Нокграфтонская легенда

A 60 ton angel falls to the earth...
Be aware to hear their voice
Never listen to them calling


В плодородной долине Эхерлоу у самого подножия хмурых Голтийских гор жил некогда один бедный человек. На спине у него был такой большущий горб, что казалось, будто ему на плечи посадили другого человека. А голова у него была такая тяжелая, что когда он сидел, подбородок его покоился на коленях, как на подпорке. Крестьяне даже робели при встрече с ним в каком-нибудь уединенном месте. И хотя бедняга был безобидным и невинным, как младенец, выглядел он таким уродом, что его с трудом можно было принять за человека, так что даже некоторые дурные люди рассказывали про него всякие небылицы.
Говорили, будто он хорошо разбирается в травах и умеет ворожить. Но что он действительно хорошо умел делать, это плести из соломы и тростника шляпы да корзины. Этим он зарабатывал себе на жизнь.
Лисий Хвост — так прозвали его, потому что он прикалывал к своей соломенной шляпе веточку «волшебной шапочки», или лисохвоста,— всегда получал лишний пенни по сравнению с другими за свои корзины, и, может, именно поэтому некоторые завистники рассказывали про него всякие небылицы.
Как бы там ни было, а в один прекрасный вечер возвращался он из городишка Кахир по направлению в Каппаг, и, так как коротышка Лисий Хвост шел очень медленно — ведь на спине у него был большущий горб,— уже совсем стемнело, когда он добрел до старого Нокграфтонского холма, расположенного по правую сторону от дороги.
Он устал и измучился, а тащиться надо было еще очень далеко, всю бы ночь пришлось шагать,— просто в отчаянье можно было прийти от одной мысли об этом. Вот он и присел
у подножия холма отдохнуть и с грустью взглянул на луну.
Вскоре до его слуха донеслись нестройные звуки какой-то дикой мелодии. Коротышка Лисий Хвост прислушался и подумал, что никогда прежде не доводилось ему слышать столь восхитительной музыки. Она звучала как хор из нескольких голосов, причем один голос так странно сливался с другим, что казалось, будто поет всего один голос, и однако же все голоса тянули разные звуки. Слова песни были такие.
Да Луан, Да Морт, Да Луан, Да Морт, Да Луан, Да Морт.
Понедельник, Вторник, Понедельник, Вторник, Понедельник, Вторник.
Затем коротенькая пауза, и опять сначала все та же мелодия.
Лисий Хвост затаил дыхание, боясь пропустить хоть одну ноту, и внимательно слушал. Теперь он уже явственно различал, что пение доносилось из холма, и, хотя вначале музыка так очаровала его, постепенно ему надоело слушать подряд все одну и ту же песню без всяких изменений.
И вот, воспользовавшись паузой, когда Да Луан, Да Морт
прозвучало три раза, он подхватил мелодию и допел ее со словами:
Агуш Да Дардиин. И Среда.
И так он продолжал подпевать голосам из холма — Понедельник, Вторник, а когда снова наступала пауза, опять заканчивал мелодию со словами: «И Среда».
Эльфы Нокграфтонского холма — а ведь это была песня эльфов — пришли просто в восторг, когда услышали добавление к своей песенке. И тут же решили пригласить к себе простого смертного, который настолько превзошел их в музыкальном искусстве. И вот коротышка Лисий Хвост с быстротою вихря слетел к ним.
Восхитительная картина открылась его глазам, когда он, подобно легкой пушинке в кружащемся вихре, спустился внутрь холма под звуки дивной музыки, лившейся в такт его движению. Ему воздали величайшие почести, так как сочли его лучшим из лучших музыкантов, и оказали сердечный прием, и предлагали все, что только ему угодно, окружили его заботливыми слугами — словом, так за ним ухаживали, точно он был первым человеком в стране.
Вскоре Лисий Хвост увидел, как из толпы эльфов вышла вперед большая процессия, и хотя приняли его здесь очень любезно, ему все же сделалось как-то жутко. Но вот от процессии отделилась одна фея, подошла к нему и молвила:
Лисий Хвост! Лисий Хвост! Слово твое — к слову, Песня твоя — к месту, И сам ты — ко двору.
Гляди на себя ликуя, а не скорбя:
Был горб, и не стало горба.
При этих словах бедный коротышка Лисий Хвост вдруг почувствовал такую легкость и такое счастье — ну хоть с одного скачка допрыгнет сейчас до луны. И с неизъяснимым удовольствием увидел он, как горб свалился у него со спины на землю. Тогда он попробовал поднять голову, но очень осторожно, боясь стукнуться о потолок роскошного зала, в котором находился. А потом все с большим удивлением и восхищением стал снова и снова разглядывать все предметы вокруг себя, и раз от разу они
1 Перевод Р. Кушнирова.
казались ему все прекраснее и прекраснее; от этого великолепия голова у него пошла кругом, в глазах потемнело, и наконец он впал в глубокий сон, а когда проснулся, давно уже настал день, ярко светило солнце, и ласково пели птицы. Он увидел, что лежит у подножия Нокграфтонского холма, а вокруг мирно пасутся коровы и овцы.
И первое, что Лисий Хвост сделал,— конечно, после того, как прочел молитву,— завел руку за спину — проверить, есть ли горб, но от того не осталось и следа. Тут Лисий Хвост не без гордости оглядел себя — он стал этаким складненьким шустрым крепышом. И, мало того, он еще обнаружил на себе совершенно новое платье и решил, что это, наверное, феи сшили ему.
И вот он отправился в Каппаг таким легким шагом да еще вприпрыжечку, словно всю свою жизнь был плясуном. Никто из встречных не узнавал его без горба, и ему стоило великого труда убедить их, что он — это он, хотя, по правде говоря, то был уже не он, во всяком случае, если говорить о красоте.
Само собой, история про Лисий Хвост и его горб очень быстро облетела всех и вызвала всеобщее удивление. По всей стране, на много миль вокруг, все — и старый и малый — только и знали, что говорили об этом.
И вот в одно прекрасное утро, когда довольный Лисий Хвост сидел у порога своей хижины, к нему подошла старушка и спросила, не укажет ли он ей дорогу в Каппаг.
— Зачем же мне указывать вам туда дорогу, добрая женщина,— сказал Лисий Хвост,— если это и есть Каппаг. А кого вам здесь нужно?
— Я пришла из деревни Диси,— отвечала старушка,— что в графстве Уотерфорд, чтобы повидаться с одним человеком, которого зовут Лисий Хвост. Сказывают, будто феи сняли ему горб. А видишь ли, у моей соседушки есть сын и у него тоже горб, который будто доведет его до смерти. Так вот, может, если б ему попользоваться тем же колдовством, что и Лисий Хвост, у него бы горб тоже сошел. Ну, теперь я все тебе сказала, почему я так далеко зашла. Может, про это колдовство все разузнаю, понимаешь?
Тут Лисий Хвост все в подробностях и рассказал этой женщине,— ведь парень он был добрый,— и как он присочинил конец к песенке нокграфтонских эльфов, и как его горб свалился у него со спины, и как в придачу он еще получил новое платье.
Женщина горячо поблагодарила его и ушла восвояси, счастливая и успокоенная. Вернувшись назад в графство Уотерфорд к дому своей кумушки, она выложила ей все, что говорил Лисий
Хвост, и вот они посадили маленького горбуна на тележку и повезли его через всю страну.
А надо вам сказать, что горбун этот с самого рождения был дрянным и хитрым человеком.
Путь предстоял длинный, но женщины и не думали об этом, только бы горб сошел. И вот к самой ночи они довезли горбуна до старого Нокграфтонского холма и оставили там.
Не успел Джек Мэдден — так звали этого человека — посидеть немного, как услышал песню еще мелодичней прежней, которая доносилась из холма. На этот раз эльфы исполняли ее так, как сочинил им Лисий Хвост.
Да Луан, Да Морт, Да Луан, Да Морт, Да Луан, Да Морт, Агуш Да Дардиин.
Понедельник, Вторник, Понедельник, Вторник, Понедельник, Вторник И Среда,
пели они свою песню без всяких пауз. Джек Мэдден так спешил отделаться от своего горба, что даже не подумал дожидаться, пока эльфы закончат песню, и не стал ловить подходящего момента, чтобы подтянуть их мотив, как сделал это Лисий Хвост. И вот, прослушав их песенку семь раз подряд, он взял да и выпалил:
Агуш Да Дардиин, Агуш Да Хена.
И Среда, И Четверг,—
не обращая внимания ни на ритм, ни на характер мелодии, не думая даже, к месту или не к месту будут эти слова. Об одном он только думал: раз один день хорош, значит, два лучше, и если Лисий Хвост получил один новенький костюм, то уж он-то получит два.
Не успели слова эти сорваться с его губ, как он был подхвачен вверх, а потом с силой сброшен вниз, внутрь холма. Вокруг него толпились разгневанные эльфы, они шумели и кричали, перебивая друг друга:
— Кто испортил нашу песню? Кто испортил нашу песню?
А один подошел к горбуну ближе остальных и произнес:
Джек Мэдден! Джек Мздден!
Слово твое — не ново,
Речи — песне перечат,
И сам ты — некстати.
Был ты бедный, стал богатый,
Был горбат, стал дважды горбатый.
И тут двадцать самых сильных эльфов притащили горб Лисьего Хвоста и посадили его бедному Джеку на спину, поверх его собственного. И он так крепко прирос к месту, словно искуснейший плотник прибил его гвоздями. А затем эльфы выкинули беднягу из своего замка. И когда наутро мать Джека Мэддена и ее кумушка пришли посмотреть на него, они нашли его полумертвым у подножия холма со вторым горбом на спине.
Можете себе представить, как они посмотрели друг на друга! Но ни словечка не промолвили, так как побоялись, как бы не вырос горб и у них. С мрачным видом они повезли неудачливого Джека Мэддена домой, и на душе у них было тоже так мрачно, как только может быть у двух кумушек. И то ли от тяжести второго горба, то ли от долгого путешествия, но горбун в скором времени скончался, завещая, как они рассказывали, свое вечное проклятие тому, кто впредь станет слушать пение эльфов.

@темы: План Хермеуса Моры, Волшебство народной сказки

07:39 

Вельд

A 60 ton angel falls to the earth...
A finger on the switch
My mother is a bitch
My father gave up ever trying to talk to me
(Porcupine Tree "Fear of a Blank Planet")



- Джорджи, пожалуйста, посмотри детскую комнату.
- А что с ней?
- Не знаю.
- Так в чем же дело?
- Ни в чем, просто мне хочется, чтобы ты ее посмотрел или пригласи
психиатра, пусть он посмотрит.
- Причем здесь психиатр?
- Ты отлично знаешь причем. - стоя по среди кухни, она глядела на
плиту, которая, деловито жужжа, сама готовила ужин на четверых. -
Понимаешь, детская изменилась, она совсем не такая, как прежде.
- Ладно, давай посмотрим.
Они пошли по коридору своего звуконепроницаемого дома, типа: "Все для
счастья", который стал им в тридцать тысяч долларов (с полной
обстановкой), - дома, который их одевал, кормил, холил, укачивал, пел и
играл им. Когда до детской оставалось пять шагов, что-то щелкнуло, и в ней
зажегся свет. И в коридоре, пока они шли, один за другим плавно,
автоматически загорались и гасли светильники.
- Ну, - сказал Джордж Хедли.
Они стояли на крытом камышовой циновкой полу детской комнаты. Сто
сорок четыре квадратных метра, высота - десять метров; она стоила
пятнадцать тысяч. "Дети должны получать все самое лучшее", - заявил тогда
Джордж.
Тишина. Пусто, как на лесной прогалине в знойный полдень. Гладкие
двумерные стены. На глазах у Джорджа и Лидии Хедли они, мягко жужжа, стали
таять, словно уходя в прозрачную даль, и появился африканский вельд -
трехмерный, в красках, как настоящий, вплоть до мельчайшего камешка и
травинки. Потолок над ними превратился в далекое небо с жарким желтым
солнцем.
Джордж Хедли ощутил, как на лбу у него проступает пот.
- Лучше уйдем от солнца, - предложил он, - уж больно естественное. И
вообще, я ничего такого не вижу, все как будто в порядке.
- Подожди минуточку, сейчас увидишь, - сказала жена.
В этот миг скрытые одорофоны, вступив в действие, направили волну
запахов на двоих людей, стоящих среди опаленного солнцем вельда. Густой,
сушащий ноздри запах жухлой травы, запах близкого водоема, едкий, резкий
запах животных, запах пыли, которая клубилась в раскаленном воздухе,
облачком красного перца. А вот и звуки: далекий топот антилопьих копыт по
упругому дерну, шуршащая поступь крадущихся хищников.
В небе проплыл силуэт, по обращенному вверх потному лицу Джорджа
Хедли скользнула тень.
- Мерзкие твари, - услышал он голос жены, стервятники...
- Смотри-ка, львы, вон там, в дали, вон, вон! Пошли на водопой.
Видишь, они там что-то ели.
- Какое-нибудь животное. - Джордж Хедли защитил воспаленные глаза
ладонью от слепящего солнца, - зебру... Или жирафенка...
- Ты уверен? - ее голос прозвучал как-то странно.
- Теперь-то уверенным быть нельзя, поздно, - шутливо ответил он. - Я
вижу только обглоданные кости да стервятников, которые подбирают ошметки.
- Ты не слышал крика? - спросила она.
- Нет.
- Так с минуту назад?
- Ничего не слышал.
Львы медленно приближались. И Джордж Хедли - в который раз -
восхитился гением конструктора, создавшего эту комнату. Чудо совершенства
- за абсурдно низкую цену. Всем бы домовладельцам такие! Конечно, иногда
они отталкивают своей клинической продуманностью, даже пугают, вызывают
неприятное чувство, но чаще всего служат источником забавы не только для
вашего сына или дочери, но и для вас самих, когда вы захотите развлечься
короткой прогулкой в другую страну, сменить обстановку. Как сейчас,
например!
Вот они, львы, в пятнадцати футах, такие правдоподобные - да-да,
такие, до ужаса, до безумия правдоподобные, что ты чувствуешь, как твою
кожу щекочет жесткий синтетический мех, а от запаха разгоряченных шкур у
тебя во рту вкус пыльной обивки, их желтизна отсвечивает в твоих глазах
желтизной французского гобелена... Желтый цвет львиной шкуры, жухлой
травы, шумное львиное дыхание в тихий полуденный час, запах мяса из
открытой, влажной от слюны пасти.
Львы остановились, глядя жуткими желто-зелеными глазами на Джорджа и
Лидию Хедли.
- Берегись! - вскрикнула Лидия.
Львы ринулись на них.
Лидия стремглав бросилась к двери, Джордж непроизвольно побежал
следом. И вот они в коридоре, дверь захлопнута, он смеется, она плачет, и
каждый озадачен реакцией другого.
- Джордж!
- Лидия! Моя бедная, дорогая, милая Лидия!
- Они чуть не схватили нас!
- Стены, Лидия, светящиеся стены, только и всего. Не забывай.
Конечно, я не спорю, они выглядят очень правдоподобно - Африка в вашей
гостиной! - но это лишь повышенного воздействия цветной объемный фильм и
психозапись, проектируемые на стеклянный экран, одорофоны и стереозвук.
Вот возьми мой платок.
- Мне страшно. - она подошла и всем телом прильнула к нему, тихо
плача. - Ты видел? Ты почувствовал? Это чересчур правдоподобно.
- Послушай, Лидия...
- Скажи Венди и Питеру, чтобы они больше не читали про Африку.
- Конечно... Конечно. - он погладил ее волосы. - Обещаешь?
- Разумеется.
- И запри детскую комнату на несколько дней, пока я не справлюсь с
нервами.
- Ты ведь знаешь, как трудно с Питером. Месяц назад я наказал его,
запер детскую комнату на несколько часов - что было! Да и Венди тоже...
Детская для них - все.
- Ее нужно запереть, и никаких поблажек.
- Ладно. - он неохотно запер тяжелую дверь. - Ты переутомилась, тебе
нужно отдохнуть.
- Не знаю... Не знаю. - Она высморкалась и села в кресло, которое
тотчас тихо закачалось. Возможно, у меня слишком мало дела. Возможно,
осталось слишком много времени для размышлений. Почему бы нам на несколько
дней не запереть весь дом, не уехать куда-нибудь.
- Ты хочешь сказать, что готова жарить мне яичницу?
- Да. - Она кивнула.
- И штопать мои носки?
- Да. - Порывистый кивок, глаза полны слез.
- И заниматься уборкой?
- Да, да... Конечно!
- А я-то думал, мы для того и купили этот дом, чтобы ничего не делать
самим?
- Вот именно. Я здесь вроде ни к чему. Дом - и жена, и мама, и
горничная. Разве я могу состязаться с африканским вельдом, разве могу
искупать и отмыть детей так быстро и чисто, как это делает автоматическая
ванна? Не могу. И не во мне одной дело, а и в тебе тоже. Последнее время
ты стал ужасно нервным.
- Наверно, слишком много курю.
- у тебя такой вид, словно и ты не знаешь куда себя деть в этом доме.
Куришь немного больше обычного каждое утро, выпиваешь немного больше
обычного по вечерам, и принимаешь на ночь снотворного больше обычного. Ты
тоже начинаешь чувствовать себя ненужным.
- Я?.. - он молчал, пытаясь заглянуть в собственную душу и понять,
что там происходит.
- О, Джорджи! - Она поглядела мимо него на дверь детской комнаты. -
Эти львы... Они ведь не могут выйти оттуда?
Он тоже посмотрел на дверь - она вздрогнула, словно от удара изнутри.
- Разумеется, нет, - ответил он.

Они ужинали одни. Венди и Питер отправились на специальный
стереокарнавал на другом конце города и сообщили домой по видеофону, что
вернуться поздно, не надо их ждать. Озабоченный Джордж Хедли смотрел, как
стол-автомат исторгает из своих механических недр горячие блюда.
- Мы забыли кетчуп, - сказал он.
- Простите, - произнес тонкий голосок изнутри стола и появился
кетчуп.
"Детская... - подумал Джордж Хедли. - Что ж, детям и впрямь невредно
некоторое время пожить без нее. Во всем нужна мера. А они, это совершенно
ясно, слишком уж увлекаются Африкой". Это солнц е... Он до сих пор
чувствовал на шее его лучи - словно прикосновение горячей лапы. А эти
львы. И запах крови. удивительно, как точно детская улавливает
телепатическую эманацию психики детей и воплощает любое их пожелание.
Стоит им подумать о львах - пожалуйста, вот они. Представят себе зебр -
вот зебры. И солнце. И жирафы. И смерть.
Вот именно. Он механически жевал пищу, которую ему приготовил стол.
Мысли о смерти. Венди и Питер слишком молоды для таких мыслей. А впрочем,
разве дело в возрасте. Задолго то того, как ты понял, что такое смерть, ты
уже желаешь смерти кому-нибудь. В два года ты стреляешь в людей из
пугача...
Но это... Жаркий безбрежный африканский вельд... ужасная смерть в
когтях льва. Снова и снова смерть.
- Ты куда?
Он не ответил ей. Поглощенный своими мыслями, он шел, провожаемый
волной света, к детской. Он приложил ухо к двери. Оттуда донесся львиный
рык.
Он отпер дверь и распахнул ее. В тот же миг его слуха коснулся
далекий крик. Снова рычанье львов... Тишина.
Он вошел в Африку. Сколько раз за последний год он, открыв дверь,
встречал Алису в Стране Чудес или Фальшивую Черепаху, или Алладина с его
волшебной лампой, или Джека-Тыквенную-Голову из Страны Оз, или доктора
Дулитла, или корову, которая прыгала через луну, очень похожую на
настоящую, - всех этих чудесных обитателей воображаемого мира. Сколько раз
видел он летящего в небе пегаса, или розовые фонтаны фейерверка, или
слышал ангельское пение. А теперь перед ним - желтая, раскаленная Африка,
огромная печь, которая пышет убийством. Может быть Лидия права. Может,
надо и впрямь на время расстаться с фантазией, которая стала чересчур
реальной для десятилетних детей. Разумеется, очень полезно упражнять
воображение человека. Но если пылкая детская фантазия увлекается каким-то
одним мотивом?.. Кажется, весь последний месяц он слышал львиный рык.
Чувствовал даже у себя в кабинете резкий запах хищников, да по занятости
не обращал внимания...
Джордж Хедли стоял один в степях. Африки Львы, оторвавшись от своей
трапезы, смотрели на пего. Полная иллюзия настоящих зверей - если бы не
открытая дверь, через которую он видел в дальнем конце темного коридора,
будто портрет в рамке, рассеянно ужинавшую жену.
- Уходите, - сказал он львам.
Они не послушались.
Он отлично знал устройство комнаты. Достаточно послать мысленный
приказ, и он будет исполнен.
- Пусть появится Аладдин с его лампой, - рявкнул он. По-прежнему
вельд, и все те же львы...
- Ну, комната, действуй! Мне нужен Аладдин.
Никакого впечатления. Львы что-то грызли, тряся косматыми гривами.
- Аладдин!
Он вернулся в столовую.
- Проклятая комната, - сказал он, - поломалась, не слушается.
- Или...
- Или что?
- Или НЕ МОЖЕТ послушаться, - ответила Лидия. - Потому что дети уже
столько дней думают про Африку, львов и убийства, что комната застряла на
одной комбинации.
- Возможно.
- Или же Питер заставил ее застрять.
- ЗАСТАВИЛ?
- Открыл механизм и что-нибудь подстроил.
- Питер не разбирается в механизме.
- Для десятилетнего парня он совсем не глуп. Коэффициент его
интеллекта...
- И все-таки...
- Хелло, мам! Хелло, пап!
Супруги Хедли обернулись. Венди и Питер вошли в прихожую: щеки -
мятный леденец, глаза - ярко-голубые шарики, от джемперов так и веет
озоном, в котором они купались, летя на вертолете.
- Вы как раз успели к ужину, - сказали родители вместе.
- Мы наелись земляничного мороженого и сосисок, - ответили дети,
отмахиваясь руками. - Но мы посидим с вами за столом.
- Вот-вот, подойдите-ка сюда, расскажите про детскую, - позвал их
Джордж Хедли.
Брат и сестра удивленно посмотрели на него, потом друг на друга.
- Детскую?
- Про Африку и все прочее, - продолжал отец с наигранным добродушием.
- Не понимаю, - сказал Питер.
- Ваша мать и я только что совершили путешествие по Африке: Том Свифт
и его Электрический Лев, - усмехнулся Джордж Хедли.
- Никакой Африки в детской нет, - невинным голосом возразил Питер.
- Брось, Питер, мы-то знаем.
- Я не помню никакой Африки. - Питер повернулся к Венди. - А ты?
- Нет.
- А ну, сбегай, проверь и скажи нам.
Она повиновалась брату.
- Венди, вернись! - позвал Джордж Хедли, но она уже ушла. Свет
провожал ее, словно рой светлячков. Он слишком поздно сообразил, что забыл
запереть детскую.
- Венди посмотрит и расскажет нам, - сказал Питер.
- Что мне рассказывать, когда я сам видел.
- Я уверен, отец, ты ошибся.
- Я не ошибся, пойдем-ка.
Но Венди уже вернулась.
- Никакой Африки нет, - доложила она, запыхавшись.
- Сейчас проверим, - ответил Джордж Хедли.
Они вместе пошли по коридору и отворили дверь в детскую.
Чудесный зеленый лес, чудесная река, пурпурная гора, ласкающее слух
пение, а в листве - очаровательная таинственная Рима, на длинных
распущенных волосах которой, словно ожившие цветы, трепетали многоцветные
бабочки. Ни африканского вельда, ни львов. Только Рима, поющая так
восхитительно, что невольно на глазах выступают слезы.
Джордж Хедли внимательно осмотрел новую картину.
- Ступайте спать, - велел он детям.
Они открыли рты.
- Вы слышали?
Они отправились в пневматический отсек и взлетели, словно сухие
листья, вверх по шахте в свои спальни.
Джордж Хедли пересек звенящую птичьими голосами полянку и что-то
подобрал в углу, поблизости от того места, где стояли львы. Потом медленно
возвратился к жене.
- Что это у тебя в руке?
- Мой старый бумажник, - ответил он и протянул его ей.
От бумажника пахло жухлой травой и львами. На нем были капли слюны, и
следы зубов, и с обеих сторон пятна крови.
Он затворил дверь детской и надежно ее запер.
В полночь Джордж все еще не спал, и он знал, что жена тоже не спит.
- Так ты думаешь, Венди ее переключила? - спросила она наконец в
темноте.
- Конечно.
- Превратила вельд в лес и на место львов вызвала Риму?
- Да.
- Но зачем?
- Не знаю. Но пока я не выясню, комната будет заперта.
- Как туда попал твой бумажник?
- Не знаю, - ответил он, - ничего не знаю, только одно: я уже жалею,
что мы купили детям эту комнату. И без того они нервные, а тут еще такая
комната...
- Ее назначение в том и состоит, чтобы помочь им избавиться от своих
неврозов.
- Ой, так ли это... - он посмотрел на потолок.
- Мы давали детям все, что они просили. А в награду что получаем -
непослушание, секреты от родителей...
- Кто это сказал: "Дети - ковер, иногда на них надо наступать"... Мы
ни разу не поднимали на них руку. Скажем честно - они стали несносны.
Уходят и приходят, когда им вздумается, с нами обращаются так, словно мы -
их отпрыски. Мы их портим, они нас.
- Они переменились с тех самых пор - помнишь, месяца два-три назад, -
когда ты запретил им лететь на ракете в Нью-Йорк.
- Я им объяснил, что они еще малы для такого путешествия.
- Объяснил, а я вижу, как они с того дня стали хуже к нам относиться.
- Я вот что сделаю: завтра приглашу Девида Макклина и попрошу
взглянуть на эту Африку.
- Но ведь Африки нет, теперь там сказочная страна и Рима.
- Сдается мне, к тому времени снова будет Африка.
Мгновением позже он услышал крики.
Один... другой... Двое кричали внизу. Затем - рычание львов.
- Венди и Питер не спят, - сказала ему жена.
Он слушал с колотящимся сердцем.
- Да, - отозвался он. - Они проникли в детскую комнату.
- Эти крики... они мне что-то напоминают.
- В самом деле?
- Да, мне страшно.
И как ни трудились кровати, они еще целый час не могли укачать
супругов Хедли. В ночном воздухе пахло кошками.

- Отец, - сказал Питер.
- Да?
Питер разглядывал носки своих ботинок. Он давно избегал смотреть на
отца, да и на мать тоже.
- Ты что же, навсегда запер детскую?
- Это зависит...
- От чего? - резко спросил Питер.
- От тебя и твоей сестры. Если вы не будете чересчур увлекаться этой
Африкой, станете ее чередовать... скажем, со Швецией, или Данией, или
Китаем.
- Я думал, мы можем играть во что хотим.
- Безусловно, в пределах разумного.
- А чем плоха Африка, отец?
- Так ты все-таки признаешь, что вызывал Африку!
- Я не хочу, чтобы запирали детскую, - холодно произнес Питер. -
Никогда.
- Так позволь сообщить тебе, что мы вообще собираемся на месяц
оставить этот дом. Попробуем жить по золотому принципу: "Каждый делает все
сам".
- Ужасно! Значит, я должен сам шнуровать ботинки, без автоматического
шнуровальщика? Сам чистить зубы, причесываться, мыться?
- Тебе не кажется, что это будет даже приятно для разнообразия?
- Это будет отвратительно. Мне было совсем не приятно, когда ты убрал
автоматического художника.
- Мне хотелось, чтобы ты научился рисовать, сынок.
- Зачем? Достаточно смотреть, слушать и обонять! Других стоящих
занятий нет.
- Хорошо, ступай, играй в Африке.
- Так вы решили скоро выключить наш дом?
- Мы об этом подумывали.
- Советую тебе подумать еще раз, отец.
- - Но-но, сынок, без угроз!
- Отлично. - И Питер отправился в детскую.

- Я не опоздал? - спросил Девид Макклин.
- Завтрак? - предложил Джордж Хедли.
- Спасибо, я уже. Ну, так в чем дело?
- Девид, ты разбираешься в психике?
- Как будто.
- Так вот, проверь, пожалуйста, нашу детскую. Год назад ты в нее
заходил - тогда заметил что-нибудь особенное?
- Вроде нет. Обычные проявления агрессии, тут и там налет паранойи,
присущей детям, которые считают, что родители их постоянно преследуют. Но
ничего, абсолютно ничего серьезного.
Они вышли в коридор.
- Я запер детскую, - объяснил отец семейства, - а ночью дети все
равно проникли в нее. Я не стал вмешиваться, чтобы ты мог посмотреть на их
затеи.
Из детской доносились ужасные крики.
- Вот-вот, - сказал Джордж Хедли. - Интересно, что ты скажешь?
Они вошли без стука.
Крики смолкли, львы что-то пожирали.
- Ну-ка. дети, ступайте в сад, - распорядился Джордж Хедли - Нет-нет,
не меняйте ничего, оставьте стены, как есть. Марш!
Оставшись вдвоем, мужчины внимательно посмотрели на львов, которые
сгрудились поодаль, жадно уничтожая свою добычу.
- Хотел бы я знать, что это, - сказал Джордж Хедли. - Иногда мне
кажется, что я вижу... Как думаешь, если принести сильный бинокль...
Девид Макклин сухо усмехнулся.
- Вряд ли...
Он повернулся, разглядывая одну за другой все четыре стены.
- Давно это продолжается?
- Чуть больше месяца.
- Да, ощущение неприятное.
- Мне нужны факты, а не чувства.
- Дружище Джордж, найди мне психиатра, который наблюдал бы хоть один
факт. Он слышит то, что ему сообщают об ощущениях, то есть нечто весьма
неопределенное. Итак, я повторяю: это производит гнетущее впечатление.
Положись на мой инстинкт и мое предчувствие. Я всегда чувствую, когда
назревает беда. Тут кроется что-то очень скверное. Советую вам совсем
выключить эту проклятую комнату и минимум год ежедневно приводить ко мне
ваших детей на процедуры.
- Неужели до этого дошло?
- Боюсь, да. Первоначально эти детские были задуманы, в частности,
для того, чтобы мы, врачи, без обследования могли по картинам на стенах
изучать психологию ребенка и исправлять ее. Но в данном случае детская,
вместо того чтобы избавлять от разрушительных наклонностей, поощряет их!
- Ты это и раньше чувствовал?
- Я чувствовал только, что вы больше других балуете своих детей. А
теперь закрутили гайку. Что произошло?
- Я не пустил их в Нью-Йорк.
- Еще?
- Убрал из дома несколько автоматов, а месяц назад пригрозил запереть
детскую, если они не будут делать уроков. И действительно запер на
несколько дней, чтобы знали, что я не шучу.
- Ага!
- Тебе это что-нибудь говорит?
- Все. На место рождественского деда пришел бука. Дети предпочитают
рождественского деда. Ребенок не может жить без привязанностей. Вы с женой
позволили этой комнате, этому дому занять ваше место в их сердцах. Детская
комната стала для них матерью и отцом, оказалась в их жизни куда важнее
подлинных родителей. Теперь вы хотите ее запереть. Не удивительно, что
здесь появилась ненависть. Вот - даже небо излучает ее. И солнце. Джордж,
вам надо переменить образ жизни. Как и для многих других - слишком многих,
- для вас главным стал комфорт. Да если завтра на кухне что-нибудь
поломается, вы же с голоду помрете. Не сумеете сами яйца разбить! И
все-таки советую выключить все. Начните новую жизнь. На это понадобится
время. Ничего, за год мы из дурных детей сделаем хороших, вот увидишь.
- А не будет ли это слишком резким шоком для ребят - вдруг запереть
навсегда детскую?
- Я не хочу, чтобы зашло еще дальше, понимаешь?
Львы кончили свой кровавый пир.
Львы стояли на опушке, глядя на обоих мужчин.
- Теперь я чувствую себя преследуемым, - произнес Макклин. - Уйдем.
Никогда не любил эти проклятые комнаты. Они мне действуют на нервы.
- А львы - совсем как настоящие, верно? - сказал Джордж Хедли. - Ты
не допускаешь возможности...
- Что?!
- ...что они могут стать настоящими?
- По-моему, нет.
- Какой-нибудь порок в конструкции, переключение в схеме или еще
что-нибудь?
- Нет.
Они пошли к двери.
- Мне кажется, комнате не захочется, чтобы ее выключали, - сказал
Джордж Хедли.
- Никому не хочется умирать, даже комнате.
- Интересно: она ненавидит меня за мое решение?
- Здесь все пропитано паранойей, - ответил Девид Макклин. - До
осязаемости. Эй! - Он нагнулся и поднял окровавленный шарф. - Твой?
- Нет. - Лицо Джорджа окаменело. - Это Лидии.
Они вместе пошли к распределительному щитку и повернули выключатель,
убивающий детскую комнату.
Дети были в истерике. Они кричали, прыгали, швыряли вещи. Они вопили,
рыдали, бранились, метались по комнатам.
- Вы не смеете так поступать с детской комнатой, не смеете!
- Угомонитесь, дети.
Они в слезах бросились на диван.
- Джордж, - сказала Лидия Хедли, - включи детскую на несколько минут.
Нельзя так вдруг.
- Нет.
- Это слишком жестоко.
- Лидия, комната выключена и останется выключенной. И вообще, пора
кончать с этим проклятым домом. Чем больше я смотрю на все это безобразие,
тем мне противнее. И так мы чересчур долго созерцали свой механический
электронный пуп. Видит бог, нам необходимо сменить обстановку!
И он стал ходить из комнаты в комнату, выключая говорящие часы,
плиты, отопление, чистильщиков обуви, механические губки, мочалки,
полотенца, массажистов и все прочие автоматы, которые попадались под руку.
Казалось, дом полон мертвецов. Будто они очутились на кладбище
механизмов. Тишина. Смолкло жужжание скрытой энергии машин, готовых
вступить в действие при первом же нажиме на кнопки.
- Не позволяй им это делать! - завопил Питер, подняв лицо к потолку,
словно обращаясь к дому, к детской комнате - Не позволяй отцу убивать все.
- Он повернулся к отцу. - До чего же я тебя ненавижу!
- Оскорблениями ты ничего не достигнешь.
- Хоть бы ты умер!
- Мы долго были мертвыми. Теперь начнем жить по-настоящему. Мы
привыкли быть предметом забот всевозможных автоматов - отныне мы будем
жить.
Венди по-прежнему плакала. Питер опять присоединился к ней.
- Ну, еще немножечко, на минуточку, только на минуточку! - кричали
они.
- Джордж, - сказала ему жена, - это им не повредит.
- Ладно, ладно, пусть только замолчат. На одну минуту, учтите, потом
выключу совсем.
- Папочка, папочка, папочка! - запели дети, улыбаясь сквозь слезы.
- А потом - каникулы. Через полчаса вернется Девид Макклин, он
поможет нам собраться и проводит на аэродром. Я пошел одеваться. Включи
детскую на одну минуту, Лидия, слышишь - не больше одной минуты.
Дети вместе с матерью, весело болтая, поспешили в детскую, а Джордж,
взлетев наверх по воздушной шахте, стал одеваться. Через минуту появилась
Лидия.
- Я буду рада, когда мы покинем этот дом, - вздохнула она.
- Ты оставила их в детской?
- Мне тоже надо одеться. О, эта ужасная Африка. И что они в ней
видят?
- Ничего, через пять минут мы будем на пути в Айову. Господи, какая
сила загнала нас в этот домр.. Что нас побудило купить этот кошмар!
- Гордыня, деньги, глупость.
- Пожалуй, лучше спуститься, пока ребята опять не увлеклись своим
чертовым зверинцем.
В этот самый миг они услышали голоса обоих детей.
- Папа, мама, скорей, сюда, скорей!
Они спустились по шахте вниз и ринулись бегом по коридору. Детей
нигде не было видно.
- Венди! Питер!
Они ворвались в детскую. В пустынном вельде - никого, ни души, если
не считать львов, глядящих на и их.
- Питер! Венди!
Дверь захлопнулась.
Джордж и Лидия Хедли метнулись к выходу.
- Откройте дверь! - закричал Джордж Хедли, дергая ручку. - Зачем вы
ее заперли? Питер! - Он заколотил в дверь кулаками. - Открой!
За дверью послышался голос Питера:
- Не позволяй им выключать детскую комнату и весь дом.
Мистер и миссис Джордж Хедли стучали в дверь.
- Что за глупые шутки, дети! Нам пора ехать. Сейчас придет мистер
Макклин и...
И тут они услышали...
Львы с трех сторон в желтой траве вельда, шуршание сухих стеблей под
их лапами, рокот в их глотках.
Львы.
Мистер Хедли посмотрел на жену, потом они вместе повернулись лицом к
хищникам, которые медленно, припадая к земле, подбирались к ним.
Мистер и миссис Хедли закричали.
И вдруг они поняли, почему крики, которые они слышали раньше,
казались им такими знакомыми.


- Вот и я, - сказал Девид Макклин, стоя на пороге детской комнаты. -
О, привет!
Он удивленно воззрился на двоих детей, которые сидели на поляне,
уписывая ленч. Позади них был водоем и желтый вельд; над головами - жаркое
солнце. У него выступил пот на лбу.
- А где отец и мать?
Дети обернулись к нему с улыбкой.
- Они сейчас придут.
- Хорошо, уже пора ехать.
Мистер Макклин приметил вдали львов - они из-за чего-то дрались между
собой, потом успокоились и легли с добычей в тени деревьев.
Заслонив глаза от солнца ладонью, он присмотрелся внимательнее.
Львы кончили есть и один за другим пошли на водопой.
Какая-то тень скользнула по разгоряченному лицу мистера Макклина.
Много теней. С ослепительного неба спускались стервятники.
- Чашечку чаю? - прозвучал в тишине голос Венди.

Рэй Брэдбери

@музыка: Porcupine Tree

@темы: План Хермеуса Моры, Музыкальная шкатулка, The Darkside

17:26 

A Story of Love

A 60 ton angel falls to the earth...
— Я вас никогда не забуду.
— Ты славно сказал, но этому не бывать, не так устроена жизнь. Ты забудешь.
— Никогда не забуду. Что-нибудь да придумаю, а только никогда вас не забуду, — сказал он.


То была неделя, когда Энн Тейлор приехала преподавать в летней школе в Гринтауне. Ей тогда исполнилось двадцать четыре, а Бобу Сполдингу не было еще четырнадцати.

Энн Тейлор запомнилась всем и каждому, ведь она была та самая учительница, которой все ученики старались принести прекраснейший апельсин или розовые цветы и для которой они спешили свернуть зеленые и желтые шуршащие карты мира еще прежде, чем она успевала их попросить. Она была та девушка, что, казалось, всегда проходила по старому городу в зеленой тени, под сводами дубов и вязов, шла, а по лицу ее скользили радужные тени, и скоро она уже притягивала к себе все взгляды. Она была точно воплощение лета - дивные персики - среди снежной зимы, точно прохладное молоко к кукурузным хлопьям ранней ранью в июньский зной. Если хотели кого-то поставить в пример, на ум сразу приходила Энн Тейлор. И редкие погожие дни, когда в природе все находится в равновесии, точно кленовый лист, поддерживаемый легкими дуновениями благодатного ветерка, считанные эти дни походили на Энн Тейлор и ее именем и должны бы называться в календаре.

А что до Боба Сполдинга, он сродни тем мальчишкам, кто октябрьскими вечерами одиноко бродит по городу, и за ним устремляются облетевшие листья, точно стая мышей в канун Дня всех святых, а еще его можно увидеть по весне на Лисьей речке, когда он неторопливо плывет в знобких водах, точно большая белая рыбина, а к осени лицо у него подрумянивается и блестит, точно каштан. Или можно услыхать его голос в верхушке деревьев, где гуляет ветер; и вот он уже спускается с ветки на ветку и одиноко сидит, глядя на мир, а потом его можно увидеть на полянке - долгими послеполуденными часами он сидит одиноко и читает, и только муравьи ползают по книжкам, или на крылечке у бабушки играет сам с собой в шахматы, или подбирает одному ему ведомую мелодию на черном фортепьяно у окна. С другими ребятами его не увидишь.

В то первое утро мисс Энн Тейлор вошла в класс через боковую дверь, и, пока писала славным круглым почерком свое имя на доске, никто из ребят не шелохнулся.

- Меня зовут Энн Тейлор, - негромко сказала она. - Я ваша новая учительница.

Казалось, комнату вдруг залило светом, словно подняли крышу, и в деревьях зазвенели птичьи голоса. Боб Сполдинг держал в руке только что приготовленный шарик из жеваной бумаги. Но, послушав полчаса мисс Тейлор, тихонько разжал кулак, уронил шарик на пол.

В тот день после уроков он принес ведро с водой и тряпку и принялся мыть доски.

- Ты что это? - обернулась к нему мисс Тейлор, она сидела за столом и проверяла тетради.

- Доски какие-то грязные, - ответил Боб, продолжая свое дело.

- Да, знаю. А тебе правда хочется их вымыть?

- Наверно, надо было попросить разрешения, - сказал он и смущенно приостановился.

- Сделаем вид, что ты попросил, - сказала она с улыбкой, и, увидав эту улыбку, он молниеносно разделался с досками и так неистово принялся вытряхивать из окна тряпки, что казалось, на улице пошел снег.

- Да, мэм.

- Что ж, Боб, спасибо.

- Можно, я их буду мыть каждый день? - спросил он.

- А может быть, пускай и другие попробуют?

- Я хочу сам, - сказал он, - каждый день.

- Ладно, несколько дней помоешь, а там посмотрим, - сказала она.

Он все не уходил.

- По-моему, тебе пора домой, - наконец сказала она.

- До свидания. - Он нехотя пошел из класса и скрылся за дверью.

На другое утро он очутился у дома, где она снимала квартиру с пансионом, как раз когда она вышла, чтобы идти в школу.

- А вот и я, - сказал он.

- Представь, я не удивлена, - сказала она.

Они пошли вместе.

- Можно, я понесу ваши книги? - попросил он.

- Что ж, Боб, спасибо.

- Пустяки, - сказал он и взял книги.

Так они шли несколько минут, и Боб всю дорогу молчал. Она бросила на него взгляд чуть сверху вниз, увидела, как он идет - раскованно, радостно, и решила, пусть сам заговорит первый, но он так и не заговорил. Они дошли до школьного двора, и он отдал ей книги.

- Пожалуй, лучше я теперь пойду один, - сказал он. - А то ребята еще не поймут.

- Кажется, я тоже не понимаю, Боб, - сказала мисс Тейлор.

- Ну как же, мы - друзья, - серьезно, с обычным своим прямодушием сказал Боб.

- Боб... - начала было она.

- Да, мэм?

- Нет, ничего. - И она пошла прочь.

- Я - в класс, - сказал Боб.

И он пошел в класс, и следующие две недели оставался каждый вечер после уроков, ни слова не говорил, молча мыл доски, и вытряхивал тряпки, и свертывал карты, а она меж тем проверяла тетради, тишина стояла в классе, время - четыре, тишина того часа, когда солнце медленно склоняется к закату, и тряпки шлепаются одна о другую мягко, точно ступает кошка, и вода капает с губки, которой протирают доски, и шуршат переворачиваемые страницы, и поскрипывает перо, да порой жужжит муха, в бессильном гневе ударяясь о высоченное прозрачное оконное стекло. Иной раз тишина стоит чуть не до пяти, и мисс Тейлор вдруг замечает, что Боб Сполдинг застыл на задней скамье, смотрит на нее и ждет дальнейших распоряжений.

- Что ж, пора домой, - скажет мисс Тейлор, вставая из-за стола.

- Да, мэм.

И кинется за ее шляпой и пальто. И запрет вместо нее класс, если только попозже в этот день не должен прийти сторож. Потом они выйдут из школы и пересекут двор, уже пустой в этот час, и сторож не спеша складывает стремянку, и солнце прячется за магнолиями. О чем только они не разговаривали.

- Кем же ты хочешь стать, Боб, когда вырастешь?

- Писателем, - ответил он.

- Ну, это высокая цель, это требует немалого труда.

- Знаю, но я хочу попробовать, - сказал он. - Я много читал.

- Слушай, тебе разве нечего делать после уроков, Боб?

- Вы это о чем?

- О том, что, по-моему, не годится тебе столько времени проводить в классе, мыть доски.

- А мне нравится, - сказал он, - я никогда не делаю того, что мне не нравится.

- И все-таки.

- Нет, я иначе не могу, - сказал он. Подумал немного и прибавил: - Можно вас попросить, мисс Тейлор?

- Смотря о чем.

- Каждую субботу я хожу от Бьютрик-стрит вдоль ручья к озеру Мичиган. Там столько бабочек, и раков, и птичья. Может, и вы тоже пойдете?

- Благодарю тебя, - ответила она.

- Значит, пойдете?

- Боюсь, что нет.

- Ведь это было бы так весело!

- Да, конечно, но я буду занята.

Он хотел было спросить, чем занята, но прикусил язык.

- Я беру с собой сандвичи, - сказал он. - С ветчиной и пикулями. И апельсиновую шипучку. И просто иду по берегу речки, этак не спеша. К полудню я у озера, а потом иду обратно и часа в три уже дома. День получается такой хороший, вот бы вы тоже пошли. У вас есть бабочки? У меня большая коллекция. Можно начать собирать и для вас тоже.

- Благодарю, Боб, но нет, разве что в другой раз.

Он посмотрел на нее и сказал:

- Не надо было вас просить, да?

- Ты вправе просить о чем угодно, - сказала она.

Через несколько дней она отыскала свою старую книжку "Большие надежды", которая была ей уже не нужна, и отдала Бобу. Он с благодарностью взял книжку, унес домой, всю ночь не смыкал глаз, прочел от начала до конца и наутро заговорил о прочитанном. Теперь он каждый день встречал ее неподалеку от ее дома, но так, чтобы оттуда его не увидели, и чуть не всякий раз она начинала: "Боб..." - и хотела сказать, что не надо больше ее встречать, но так и недоговаривала, и они шли в школу и из школы и разговаривали о Диккенсе, о Киплинге, о По и о других писателях. Утром в пятницу она увидела у себя на столе бабочку. И уже хотела спугнуть ее, но оказалось, бабочка мертвая и ее положили на стол, пока мисс Тейлор выходила из класса. Через головы учеников она взглянула на Боба, но он уставился в книгу; не читал, просто уставился в книгу.

Примерно в эту пору она вдруг поймала себя на том, что не может вызвать Боба отвечать. Ведет карандаш по списку, остановится у его фамилии, помедлит в нерешительности и вызовет кого-нибудь до или после него. И когда они идут в школу или из школы, не может посмотреть на него. Но в иные дни, когда, высоко подняв руку, он губкой стирал с доски математические формулы, она ловила себя на том, что отрывается от тетрадей и долгие мгновения смотрит на него.

А потом, в одно субботнее утро, он, наклонясь, стоял посреди ручья, штаны закатаны до колен - ловил под камнем раков, вдруг поднял глаза, а на берегу, у самой воды - мисс Энн Тейлор.

- А вот и я, - со смехом сказала она.

- Представьте, я не удивлен, - сказал он.

- Покажи мне раков и бабочек, - попросила она.

Они пошли к озеру и сидели на песке, Боб чуть поодаль от нее, ветерок играл ее волосами и оборками блузки, и они ели сандвичи с ветчиной и пикулями и торжественно пили апельсиновую шипучку.

- Ух и здорово! - сказал он. - Сроду не было так здорово!

- Никогда не думала, что окажусь на таком вот пикнике, - сказала она.

- С каким-то мальчишкой, - подхватил он.

- А все равно хорошо.

- Я рад.

Больше они почти не разговаривали.

- Это все не полагается, - сказал он позднее. - А почему, понять не могу. Просто гулять, ловить всяких бабочек и раков и есть сандвичи. Но если б мама и отец узнали, и ребята тоже, мне бы не поздоровилось. А над вами стали бы смеяться другие учителя, правда?

- Боюсь, что так.

- Тогда, наверно, лучше нам больше не ловить бабочек.

- Сама не понимаю, как это получилось, что я сюда пришла, - сказала она.

И день этот кончился.

Вот примерно и все, что было во встречах Энн Тейлор с Бобом Спеллингом, - две-три бабочки-данаиды, книжка Диккенса, десяток раков, четыре сандвича да две бутылочки апельсиновой шипучки. В следующий понедельник до уроков Боб ждал-ждал у дома мисс Тейлор, но почему-то так и не дождался. Оказалось, она вышла раньше обычного и была уже в школе. И ушла она из школы тоже рано, у нее разболелась голова, и последний урок вместо нее провела другая учительница. Боб походил у ее дома, но ее нигде не было видно, а позвонить в дверь и спросить он не посмел.

Во вторник вечером после уроков оба они опять были в притихшем классе, Боб ублаготворение, словно вечеру этому не будет конца, протирал губкой доски, а мисс Тейлор сидела и проверяла тетради, тоже так, словно не будет конца мирной этой тишине, этому счастью. И вдруг послышался бой часов на здании суда. Гулкий бронзовый звон раздавался за квартал от школы, от него содрогалось все тело и осыпался с костей прах времени, он проникал в кровь, и казалось, ты с каждой минутой стареешь. Оглушенный этими ударами, уже не можешь не ощутить разрушительного течения времени, и едва пробило пять, мисс Тейлор вдруг подняла голову, долгим взглядом посмотрела на часы и отложила ручку.

- Боб, - сказала она.

Он испуганно обернулся. За весь этот исполненный отрадного покоя час никто из них не произнес ни слова.

- Подойди, пожалуйста, - попросила она.

Он медленно положил губку.

- Хорошо.

- Сядь, Боб.

- Хорошо, мэм.

Какое-то мгновенье она пристально на него смотрела, и он наконец отвернулся.

- Боб, ты догадываешься, о чем я хочу с тобой поговорить? Догадываешься?

- Да.

- Может, лучше, если ты сам мне скажешь, первый?

Он ответил не сразу:

- О нас.

- Сколько тебе лет, Боб?

- Четырнадцатый год.

- Пока еще тринадцать.

Он поморщился.

- Да, мэм.

- А сколько мне, знаешь?

- Да, мэм. Я слышал. Двадцать четыре.

- Двадцать четыре.

- Через десять лет мне тоже будет почти двадцать четыре, - сказал он.

- Но сейчас тебе, к сожалению, не двадцать четыре.

- Да, а только иногда я чувствую, что мне все двадцать четыре.

- И даже ведешь себя иногда так, будто тебе уже двадцать четыре.

- Да, ведь правда?

- Посиди спокойно, не вертись, нам надо о многом поговорить. Очень важно, что мы понимаем, что происходит, ты согласен?

- Да, наверно.

- Прежде всего давай признаем, что мы самые лучшие, самые большие друзья на свете. Признаем, что никогда еще у меня не было такого ученика, как ты, и еще никогда ни к одному мальчику я так хорошо не относилась. - При этих словах Боб покраснел. А она продолжала: - И позволь мне сказать за тебя - тебе кажется, ты никогда еще не встречал такую славную учительницу.

- Ох нет, гораздо больше, - сказал он.

- Может быть, и больше, но надо смотреть правде в глаза, надо помнить о том, что принято, и думать о городе, о его жителях, и о тебе и обо мне. Я размышляла обо всем этом много дней, Боб. Не подумай, будто я что-нибудь упустила из виду или не отдаю себе отчета в своих чувствах. При некоторых обстоятельствах наша дружба и вправду была бы странной. Но ты незаурядный мальчик. Себя, мне кажется, я знаю неплохо и знаю, я вполне здорова, и душой и телом, и каково бы ни было мое отношение к тебе, оно возникло потому, что я ценю в тебе незаурядного и очень хорошего человека, Боб. Но в нашем мире, Боб, это не в счет, разве только речь идет о человеке взрослом. Не знаю, ясно ли я говорю.

- Все ясно, - сказал он. - Просто будь я на десять лет старше и сантиметров на тридцать выше, все получилось бы по-другому, - сказал он, - но ведь это же глупо - судить человека по росту.

- Но все люди считают, что это разумно.

- А я - не все, - возразил он.

- Я понимаю, тебе это кажется нелепостью, - сказала она. - Ведь ты чувствуешь себя взрослым и правым и знаешь, что тебе стыдиться нечего. Тебе и вправду нечего стыдиться, Боб, помни об этом. Ты был совершенно честен, и чист, и, надеюсь, я тоже.

- Да, вы тоже, - подтвердил он.

- Быть может, когда-нибудь люди станут настолько разумны и справедливы, что сумеют точно определять душевный возраст человека и смогут сказать: "Это уже мужчина, хотя его телу всего тринадцать лет", - по какому-то чудесному стечению обстоятельств, по счастью, это мужчина, с чисто мужским сознанием ответственности своего положения в мире и своих обязанностей. Но до тех пор еще далеко, Боб, а пока что, боюсь, нам нельзя не считаться с возрастом и ростом, как принято сейчас в нашем мире.

- Мне это не нравится, - сказал он.

- Быть может, мне тоже не нравится, но ведь ты не хочешь, чтобы тебе стало еще много хуже, чем сейчас? Ведь ты не хочешь, чтобы мы оба стали несчастны? А этого не миновать. Поверь мне, для нас с тобой ничего не придумаешь... необычно уже и то, что мы говорим о нас с тобой.

- Да, мэм.

- Но мы по крайней мере все понимаем друг про друга и понимаем, что правы, и честны, и вели себя достойно, и в том, что мы понимаем друг друга, нет ничего дурного, и ни о чем дурном мы и не помышляли, ведь ничего такого мы себе просто не представляем, правда?

- Да, конечно. Но я ничего не могу с собой поделать.

- Теперь нам надо решить, как быть дальше, - сказала она. - Пока об этом знаем только мы с тобой. А потом, пожалуй, узнают и другие. Я могу перевестись в другую школу...

- Нет!

- Тогда, может быть, перевести в другую школу тебя?

- Это не нужно, - сказал он.

- Почему?

- Мы переезжаем. Будем теперь жить в Мэдисоне. Переезжаем на следующей неделе.

- Не из-за всего этого, нет?

- Нет-нет, все в порядке. Просто отец получил там место. До Мэдисона всего пятьдесят миль. Когда буду приезжать в город, я смогу вас видеть, правда?

- По-твоему, это разумно?

- Нет, наверно, нет.

Они еще посидели в тишине.

- Когда же это случилось? - беспомощно спросил Боб.

- Не знаю, - ответила она. - Этого никто никогда не знает. Уже сколько тысячелетий никто не знает и, по-моему, не узнает никогда. Люди либо любят друг друга, либо нет, и порой любовь возникает между теми, кому не надо бы любить друг друга. Не могу понять себя. Да и ты себя, конечно, тоже.

- Пожалуй, я пойду домой, - сказал он.

- Ты на меня не сердишься, нет?

- Ну что вы, нет, не могу я на вас сердиться.

- И еще одно. Я хочу, чтобы ты запомнил: жизнь всегда воздает сторицею. Всегда, не то невозможно было бы жить. Тебе сейчас худо, и мне тоже. Но потом непременно придет какая-то радость. Веришь?

- Хорошо бы.

- Поверь, это правда.

- Вот если бы... - сказал он.

- Если бы что?

- Если бы вы меня подождали, - выпалил он.

- Десять лет?

- Мне тогда будет двадцать четыре.

- А мне тридцать четыре, и, наверное, я стану совсем другой. Нет, я думаю, это невозможно.

- А вы бы хотели? - воскликнул он.

- Да, - тихо ответила она. - Глупо это, и ничего бы из этого не вышло, но я очень, очень бы хотела...

Долго он сидел молча. И наконец сказал:

- Я вас никогда не забуду.

- Ты славно сказал, но этому не бывать, не так устроена жизнь. Ты забудешь.

- Никогда не забуду. Что-нибудь да придумаю, а только никогда вас не забуду, - сказал он.

Она поднялась и пошла вытирать доски.

- Я вам помогу, - сказал он.

- Нет-нет, - поспешно возразила она. - Уходи, Боб, иди домой, и не надо больше мыть доски после уроков. Я поручу это Элен Стивенс.

Он вышел из школы. Во дворе обернулся напоследок и в окно еще раз увидел мисс Энн Тейлор - она стояла у доски, медленно стирала написанные мелом слова, рука двигалась вверх-вниз, вверх-вниз.

На следующей неделе он уехал из города и не был там шестнадцать лет. Жил он в каких-нибудь пятидесяти милях и все же ни разу не побывал в Гринтауне, но однажды весной, когда было ему уже под тридцать, вместе с женой по пути в Чикаго остановился в Гринтауне на один день.

Он оставил жену в гостинице, а сам пошел бродить по городу и наконец спросил про мисс Энн Тейлор, но сперва никто не мог ее вспомнить, а потом кто-то сказал:

- А, да, та хорошенькая учительница. Она умерла в тридцать шестом, вскоре после твоего отъезда.

Вышла ли она замуж? Нет, помнится, замужем не была.

После полудня он пошел на кладбище и отыскал ее могилу. "Энн Тейлор, родилась в 1910-м, умерла в 1936-м", - было написано на надгробном камне. И он подумал: двадцать шесть лет. Да ведь я теперь старше вас на три года, мисс Тейлор.

Позднее в тот день гринтаунцы видели, как жена Боба Сполдинга шла ему навстречу, шла под вязами и дубами, и все оборачивались и смотрели ей вслед - она шла, и по лицу ее скользили радужные тени; была она точно воплощение лета - дивные персики - среди снежной зимы, точно прохладное молоко к кукурузным хлопьям ранней ранью, в июньский зной. И то был один из считанных дней, когда в природе все в равновесии, точно кленовый лист, что недвижно парит под легкими дуновениями ветерка, один из тех дней, который, по общему мнению, должен бы называться именем жены Боба Сполдинга.
Рэй Брэдбери 1951

@музыка: Wish you were here

@темы: План Хермеуса Моры

16:46 

Лебедь.(Специально для Док.)

A 60 ton angel falls to the earth...
Время — престранная штука, а жизнь — и еще того удивительней. Как-то там не так повернулись колесики или винтики, и вот жизни человеческие переплелись слишком рано или слишком поздно.


Первого августа в полдень Билл Форестер уселся в свою машину и закричал, что едет в город за каким-то необыкновенным мороженым и не составит ли ему кто-нибудь компанию. Не прошло и пяти минут, как повеселевший Дуглас шагнул с раскаленной мостовой в прохладную, точно пещера, пахнущую лимонадом и ванилью аптеку и уселся с Биллом Форестером у снежно-белой мраморной стойки. Они потребовали, чтобы им перечислили все самые необыкновенные сорта мороженого, и, когда официант дошел до лимонного мороженого с ванилью, «какое едали в старину», Билл Форестер прервал его:
— Вот его-то нам и давайте.
— Да, сэр, — подтвердил Дуглас.

В ожидании мороженого они медленно поворачивались на своих вертящихся табуретах. Перед глазами у них проплывали серебряные краны, сверкающие зеркала, приглушенно жужжащие вентиляторы, что мелькали под потолком, зеленые шторки на окнах, плетеные стулья... Потом они перестали вертеться. Они увидели мисс Элен Лумис — ей было девяносто пять лет, и она с удовольствием уплетала мороженое.

— Молодой человек, — сказала она Биллу Форестеру, — вы, я вижу, наделены и вкусом и воображением. И силы воли у вас, конечно, хватит на десятерых, иначе вы не посмели бы отказаться от обычных сортов, перечисленных в меню, и преспокойно, без малейшего колебания заказать такую неслыханную вещь, как лимонное мороженое с ванилью.

Билл Форестер почтительно склонил голову.
— Подите сюда вы оба, — продолжала старуха. — Садитесь за мой столик. Поговорим о необычных сортах мороженого и еще о всякой всячине — похоже, у нас найдутся общие слабости и пристрастия. Не бойтесь, я за вас заплачу.

Они заулыбались и, прихватив свои тарелочки, пересели к ней.

— Ты, видно, из Сполдингов, — сказала она Дугласу. — Голова у тебя точь-в-точь как у твоего дедушки. А вы, вы Уильям Форестер. Вы пишете в «Кроникл», и совсем неплохо. Я о вас очень наслышана, все даже и пересказывать неохота.

— Я тоже вас знаю, — ответил Билл Форестер. — Вы Элен Лумис. — Он чуть замялся и прибавил: — Когда-то я был в вас влюблен.
— Недурно для начала. — Старуха спокойно набрала ложечку мороженого. — Значит, не миновать следующей встречи. Нет, не говорите мне, где, когда и как случилось, что вы влюбились в меня. Отложим это до другого раза. Вы своей болтовней испортите мне аппетит. Смотри ты какой! Впрочем, сейчас мне пора. Раз вы репортер, приходите завтра от трех до четырех пить чай; может случиться, что я расскажу вам историю этого города с тех далеких времен, когда он был просто факторией. И оба мы немножко удовлетворим свое любопытство. А знаете, мистер Форестер, вы напоминаете мне одного джентльмена, с которым я дружила семьдесят... да, семьдесят лет тому назад.

Она сидела перед ними, и им казалось, будто они разговаривают с серой, дрожащей, заблудившейся молью. Голос ее доносился откуда-то издалека, из недр старости и увядания, из-под праха засушенных цветов и давным-давно умерших бабочек.
— Ну что ж. — Она поднялась. — Так вы завтра придете?
— Разумеется, приду, — сказал Билл Форестер.

И она отправилась в город по своим делам, а мальчик и молодой человек неторопливо доедали свое мороженое и смотрели ей вслед.

На другое утро Уильям Форестер проверял кое-какие местные сообщения для своей газеты, после обеда съездил за город на рыбалку, но поймал только несколько мелких рыбешек и сразу же беспечно швырнул их обратно в реку; а в три часа, сам не заметив, как это вышло, — ведь он как будто об этом и не думал — очутился в своей машине на некоей улице. Он с удивлением смотрел, как руки его сами собой поворачивают руль и машина, описав широкий полукруг, подъезжает к увитому плющом крыльцу. Он вылез, захлопнул дверцу, и тут оказалось, что машина у него мятая и обшарпанная, совсем как его изжеванная и видавшая виды трубка, — в огромном зеленом саду перед свежевыкрашенным трехэтажным домом в викторианском стиле это особенно бросалось в глаза. В дальнем конце сада что-то колыхнулось, донесся чуть слышный оклик, и он увидел мисс Лумис — там, вдалеке, в ином времени и пространстве, она сидела одна и ждала его; перед ней мягко поблескивало серебро чайного сервиза.

— В первый раз вижу женщину, которая вовремя готова и ждет, — сказал он, подходя к ней. — Правда, я и сам первый раз в жизни прихожу на свиданье вовремя.
— А почему? — спросила она и выпрямилась в плетеном кресле.
— Право, не знаю, — признался он.
— Ладно. — Она стала разливать чай. — Для начала, что вы думаете о нашем подлунном мире?
— Я ничего о нем не знаю.
— Говорят, с этого начинается мудрость. Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все — значит, ему все еще семнадцать.
— Вы, видно, многому научились за свою жизнь.
— Хорошо все-таки старикам — у них всегда такой вид, будто они все на свете знают. Но это лишь притворство и маска, как всякое другое притворство и всякая другая маска. Когда мы, старики, остаемся одни, мы подмигиваем друг другу и улыбаемся: дескать, как тебе нравится моя маска, мое притворство, моя уверенность? Разве жизнь не игра? И ведь я недурно играю?
Они оба посмеялись. Потом мисс Лумис обеими руками взяла свою чашку и заглянула в нее.

— А знаете, хорошо, что мы встретились так поздно. Не хотела бы я встретить вас, когда мне был двадцать один год и я была совсем еще глупенькая.
— Для хорошеньких девушек в двадцать один год существуют особые законы.
— Так вы думаете, я была хорошенькая?
Он добродушно кивнул.
— Да с чего вы это взяли? — спросила она. — Вот вы увидели дракона, он только что съел лебедя; можно ли судить о лебеде по нескольким перышкам, которые прилипли к пасти дракона? А ведь только это и осталось — дракон, весь в складках и морщинах, который сожрал белую лебедушку. Я не вижу ее уже много-много лет. И даже не помню, как она выглядела. Но я ее чувствую. Внутри она все та же, все еще жива, ни одно перышко не слиняло. Знаете, в иное утро весной или осенью я просыпаюсь и думаю: вот сейчас побегу через луга в лес и наберу земляники!

Или поплаваю в озере, или стану танцевать всю ночь напролет, до самой зари! И вдруг спохватываюсь. Ах ты, пропади все пропадом! Да ведь он меня не выпустит, этот дряхлый развалина-дракон. Я как принцесса в рухнувшей башне — выйти невозможно, знай себе сиди да жди Прекрасного принца.

— Вам бы книги писать.
— Дорогой мой мальчик, я и писала. Что еще оставалось делать старой деве? До тридцати лет я была легкомысленной дурой и только и думала, что о забавах, развлечениях да танцульках. А потом единственному человеку, которого я по-настоящему полюбила, надоело меня ждать, и он женился на другой. И тут назло самой себе я решила: раз не вышла замуж, когда улыбнулось счастье, — поделом тебе, сиди в девках! И принялась путешествовать. На моих чемоданах запестрели разноцветные наклейки. Побывала я в Париже, в Вене, в Лондоне — и всюду одна да одна, и тут оказалось: быть одной в Париже ничуть не лучше, чем в Грин-Тауне, штат Иллинойс. Все равно где, важно, что ты одна. Конечно, остается вдоволь времени размышлять, шлифовать свои манеры, оттачивать остроумие. Но иной раз я думаю: с радостью отдала бы острое словцо или изящный реверанс за друга, который остался бы со мной на субботу и воскресенье лет эдак на тридцать.

Они молча допили чай.
— Вот какой приступ жалости к самой себе, — добродушно сказала мисс Лумис. — Давайте поговорим о вас. Вам тридцать один, и вы все еще не женаты?
— Я бы объяснял это так: женщины, которые живут, думают и говорят, как вы, — большая редкость, — сказал Билл.
— Бог ты мой, — серьезно промолвила она. — Да неужели молодые женщины станут говорить, как я! Это придет позднее. Во-первых, они для этого еще слишком молоды. И во-вторых, большинство молодых людей до смерти пугаются, если видят, что у женщины в голове есть хоть какие-нибудь мысли. Наверно, вам не раз встречались очень умные женщины, которые весьма успешно скрывали от вас свой ум. Если хотите найти для коллекции редкостного жучка, нужно хорошенько поискать и не лениться пошарить по разным укромным уголкам.

Они снова посмеялись.
— Из меня, верно, выйдет ужасно дотошный старый холостяк, — сказал Билл.
— Нет, нет, так нельзя. Это будет неправильно. Вам и сегодня не надо бы сюда приходить. Эта улица упирается в египетскую пирамиду — и только. Конечно, пирамиды — это очень мило, но мумии — вовсе не подходящая для вас компания. Куда бы вам хотелось поехать? Что бы вы хотели делать, чего добиться в жизни?
— Хотел бы повидать Стамбул, Порт-Саид, Найроби, Будапешт. Написать книгу. Очень много курить. Упасть со скалы, но на полдороге зацепиться за дерево. Хочу, чтобы где-нибудь в Марокко в меня раза три выстрелили в полночь в темном переулке. Хочу любить прекрасную женщину.
— Ну, я не во всем смогу вам помочь, — сказала мисс Лумис. — Но я много путешествовала и могу вам порассказать о разных местах. И, если угодно, пробегите сегодня вечером, часов в одиннадцать, по лужайке перед моим домом, и я, так и быть, выпалю в вас из мушкета времен Гражданской войны — конечно, если еще не лягу спать. Ну как, насытит ли это вашу мужественную страсть к приключениям?
— Это будет просто великолепно!
— Куда же вы хотите отправиться для начала? Могу увезти вас в любое место. Могу вас заколдовать. Только пожелайте. Лондон? Каир? Ага, вы так и просияли! Ладно, значит едем в Каир. Не думайте ни о чем. Набейте свою трубку этим душистым табаком и устраивайтесь поудобнее.
Билл Форестер откинулся в кресле, закурил трубку и, чуть улыбаясь, приготовился слушать.
— Каир... — начала она.

Прошел час, наполненный драгоценными камнями, глухими закоулками и ветрами египетской пустыни. Солнце источало золотые лучи. Нил катил свои мутно-желтые воды, а на вершине пирамиды стояла совсем юная, порывистая и очень жизнерадостная девушка, и смеялась, и звала его из тени наверх, на солнце, и он спешил подняться к ней, и вот она протянула руку и помогает ему одолеть последнюю ступеньку... а потом они, смеясь, качаются на спине у верблюда, а навстречу вздымается громада сфинкса... а поздно ночью в туземном квартале звенят молоточки по бронзе и серебру, и кто-то наигрывает на незнакомых струнных инструментах, и незнакомая мелодия звучит все тише и, наконец, замирает вдали...

Мисс Элен Лумис умолкла, и оба они опять были в Грин-Тауне, в саду, с таким чувством, точно целый век знают друг друга, и чай в серебряном чайнике уже остыл, и печенье подсохло в лучах заходящего солнца. Билл вздохнул, потянулся и снова вздохнул.
— Никогда в жизни мне не было так хорошо!
— И мне тоже.
— Я вас очень утомил. Мне надо было уйти уже час назад.
— Вы и сами знаете, что я отлично провела этот час. Но вот вам-то что за радость сидеть с глупой старухой...

Билл Форестер вновь откинулся на спинку кресла и смотрел на нее из-под полуопущенных век. Потом зажмурился так, что в глаза проникала лишь тонюсенькая полоска света. Осторожно наклонил голову на одни бок, потом на другой.
— Что это вы? — недоуменно спросила мисс Лумис.
Билл не ответил и продолжал ее разглядывать.
— Если найти точку, — бормотал он, — можно приспособиться, отбросить лишнее... — а про себя думал: «Можно не замечать морщины, скинуть со счетов годы, повернуть время вспять».
И вдруг встрепенулся.
— Что случилось? — спросила мисс Лумис.

Но все уже пропало. Он открыл глаза, чтобы снова поймать тот призрак. Ошибка, этого делать не следовало. Надо было откинуться назад, забыть обо всем и смотреть словно бы лениво, не спеша, полузакрыв глаза.
— На какую-то секунду я это увидел, — сказал он.
— Что увидели?
«Лебедушку, конечно», — подумал он, и, наверно, она прочла это слово по его губам.

Старуха порывисто выпрямилась в кресле. Руки застыли на коленях. Глаза, устремленные на него, медленно наполнялись слезами. Билл растерялся.
— Простите меня, — сказал он наконец. — Ради бога, простите.
— Ничего. — Она по-прежнему сидела, выпрямившись, стиснув руки на коленях, и не смахивала слез. — Теперь вам лучше уйти. Да, завтра можете прийти опять, а сейчас, пожалуйста, уходите, и ничего больше не надо говорить.

Он пошел прочь через сад, оставив ее в тени за столом. Оглянуться он не посмел.

Прошло четыре дня, восемь, двенадцать; его приглашали то к чаю, то на ужин, то на обед. В долгие зеленые послеполуденные часы они сидели и разговаривали об искусстве, о литературе, о жизни, обществе и политике. Ели мороженое, жареных голубей, пили хорошие вина.

— Меня никогда не интересовало, что болтают люди, — сказала она однажды. — А они болтают, да?
Билл смущенно поерзал на стуле.
— Так я и знала. Про женщину всегда сплетничают, даже если ей уже стукнуло девяносто пять.
— Я могу больше не приходить.
— Что вы! — воскликнула она и тотчас опомнилась. — Это невозможно, вы и сами знаете, — продолжала она спокойнее. — Да ведь и вам все равно, что они там подумают и что скажут, правда? Мы-то с вами знаем — ничего худого тут нет.
— Конечно, мне все равно, — подтвердил он.
— Тогда мы еще поиграем в нашу игру. — Мисс Лумис откинулась в кресле. — Куда на этот раз? В Париж? Давайте в Париж.
— В Париж. — Билл согласно кивнул.
— Итак, — начала она, — на дворе год тысяча восемьсот восемьдесят пятый, и мы садимся на пароход в Нью-Йоркской гавани. Вот наш багаж, вот билеты, там — линия горизонта. И мы уже в открытом море. Подходим к Марселю...

Она стоит на мосту и глядит вниз, в прозрачные воды Сены, и вдруг он оказывается рядом с ней и тоже глядит вниз, на волны лет, бегущие мимо. Вот в белых пальцах у нее рюмка с аперитивом, и снова он тут как тут, наклоняется к ней, чокается, звенят рюмки. Он видит себя в зеркалах Версаля, над дымящимися доками Стокгольма, они вместе считают шесты вывесок цирюльников вдоль каналов Венеции. Все, что видела она одна, они видят теперь снова вместе.

Как-то в середине августа они под вечер сидели вдвоем и глядели друг на друга.
— А знаете, ведь я бываю у вас почти каждый день вот уже две с половиной недели, — сказал Билл.
— Не может быть!
— Для меня это огромное удовольствие.
— Да, но ведь на свете столько молодых девушек...
— В вас есть все, чего недостает им, — доброта, ум, остроумие...
— Какой вздор! Доброта и ум — свойства старости. В двадцать лет женщине куда интересней быть бессердечной и легкомысленной. — Она умолкла и перевела дух. — Теперь я хочу вас смутить. Помните, когда мы встретились в первый раз в аптеке, вы сказали, что у вас одно время была... ну, скажем, симпатия ко мне. Потом вы старались, чтобы я об этом забыла, ни разу больше об этом не упомянули. Вот мне и приходится самой просить вас объяснить мне, что это была за нелепость.

Билл замялся.
— Вы и правда меня смутили.
— Ну, выкладывайте!

— Много лет назад я случайно увидел вашу фотографию.
— Я никогда не разрешаю себя фотографировать.
— Это была очень старая карточка, вам на ней лет двадцать.
— Ах, вот оно что. Просто курам на смех! Всякий раз, когда я жертвую деньги на благотворительные цели или еду на бал, они выкапывают эту карточку и опять ее перепечатывают. И весь город смеется. Даже я сама.
— Со стороны газеты это жестоко.
— Ничуть. Я им сказала: если вам нужна моя фотография, берите ту, где я снята в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году. Пусть запомнят меня такой. И уж, пожалуйста, во время панихиды не открывайте крышку гроба.
— Я расскажу вам, как все это было.

Билл Форестер скрестил руки на груди, опустил глаза и немного помолчал. Он так ясно представил себе эту фотографию. Здесь, в этом саду, было вдоволь времени вспомнить каждую черточку, и перед ним встала Элен Лумис — та, с фотографии, совсем еще юная и прекрасная, когда она впервые в жизни одна позировала перед фотоаппаратом. Ясное лицо, тихая, застенчивая улыбка.

Это было лицо весны, лицо лета, теплое дыханье душистого клевера. На губах рдели гранаты, в глазах голубело полуденное небо. Коснуться этого лица — все равно что ранним декабрьским утром распахнуть окно и, задохнувшись от ощущения новизны, подставить руку под первые легчайшие пушинки снега, что падают с ночи, неслышные и нежданные. И все это — теплота дыханья и персиковая нежность—навсегда запечатлелось в чуде, именуемом фотографией: над ним не властен ветер времени, его не изменит бег часовой стрелки, оно никогда ни на секунду не постареет; этот легчайший первый снежок никогда не растает, он переживет тысячи жарких июлей.

Вот какова была та фотография, и вот как он узнал мисс Лумис. Он вспомнил все это, знакомый облик встал перед его мысленным взором, и теперь он вновь заговорил:
— Когда я в первый раз увидел эту простую карточку — девушку со скромной, без затей, прической,— я не знал, что снимок сделан так давно. В газетной заметке говорилось, что Элен Лумис откроет в этот вечер бал в ратуше. Я вырезал фотографию из газеты. Весь день я всюду таскал ее с собой. Я твердо решил пойти на этот бал. А потом, уже к вечеру, кто-то увидел, как я гляжу на эту фотографию, и мне открыли истину. Рассказали, что снимок очаровательной девушки сделай давным-давно и газета из года в год его перепечатывает. И еще мне сказали, что не стоит идти на бал и искать вас там по этой фотографии.

Долгую минуту они сидели молча. Потом Билл исподтишка глянул на мисс Лумис. Она смотрела в дальний конец сада, на ограду, увитую розами. На лице ее ничего не отразилось. Она немного покачалась в кресле и мягко сказала:
— Ну, вот и все. Не выпить ли нам еще чаю?
Они молча потягивали чай. Потом она наклонилась вперед и похлопала его по плечу.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что вы хотели пойти на бал искать меня, за то, что вырезали фотографию из газеты, — за все. Большое вам спасибо.
Они побродили по тропинкам сада.
— А теперь моя очередь, — сказала мисс Лумис. — Помните, я как-то обмолвилась об одном молодом человеке, который ухаживал за мной семьдесят лет тому назад? Он уже лет пятьдесят как умер, но в то время он был совсем молодой и очень красивый, целые дни проводил в седле и даже летними ночами скакал на лихом коне по окрестным лугам. От него так и веяло здоровьем и сумасбродством, лицо всегда покрыто загаром, руки вечно исцарапаны; и все-то он бурлил и кипятился, а ходил так стремительно, что, казалось, его вот-вот разорвет на части. То и дело менял работу — бросит все и перейдет на новое место, а однажды сбежал и от меня, потому что я была еще сумасбродней его и ни за что не соглашалась стать степенной мужней женой. Вот так все и кончилось. И я никак не ждала, что в одни прекрасный день вновь увижу его живым. Но вы живой, и нрав у вас тоже горячий и неуемный, и вы такой же неуклюжий и вместе с тем изящный. И я заранее знаю, как вы поступите, когда вы и сами еще об этом не догадываетесь, и, однако, всякий раз вам поражаюсь. Я всю жизнь считала, что перевоплощение — бабьи сказки, а вот на днях вдруг подумала: а что, если взять и крикнуть на улице: «Роберт! Роберт! — не обернется ли на этот зов Уильям Форестер?
— Не знаю, — сказал он.
— И я не знаю. Потому-то жизнь так интересна.

Август почти кончился. По городу медленно плыло первое прохладное дыхание осени, яркая зелень листвы потускнела, а потом деревья вспыхнули буйным пламенем, зарумянились, заиграли всеми красками горы и холмы, а пшеничные поля побурели. Дни потекли знакомой однообразной чередой, точно писарь выводил ровным круглым почерком букву за буквой, строку за строкой.

Как-то раз Уильям Форестер шагал по хорошо знакомому саду и еще издали увидел, что Элен Лумис сидит за чайным столом и старательно что-то пишет. Когда Билл подошел, она отодвинула перо и чернила.
— Я вам писала, — сказала она.
— Не стоит трудиться — я здесь!
— Нет, это письмо особенное. Посмотрите. — Она показала Биллу голубой конверт, только что заклеенный и аккуратно разглаженный ладонью. — Запомните, как оно выглядит. Когда почтальон принесет вам его, это будет означать, что меня уже нет в живых.
— Ну что это вы такое говорите!
— Садитесь и слушайте. Он сел.
— Дорогой мой Уильям, — начала она, укрывшись под тенью летнего зонтика. — Через несколько дней я умру. Нет, не перебивайте меня. — Она предостерегающе подняла руку. — Я не боюсь. Когда живешь так долго, теряешь многое, в том числе и чувство страха. Никогда в жизни не любила омаров, может, потому, что не пробовала. А в день, когда мне исполнилось восемьдесят, решила: дай-ка отведаю. Не скажу, чтобы я их так сразу и полюбила, но теперь я хоть знаю, каковы они на вкус, и не боюсь больше. Так вот, думаю, и смерть—вроде омара, и уж как-нибудь я с ней примирюсь. — Мисс Лумис махнула рукой. — Ну, хватит об этом. Главное, что вас я больше не увижу. Отпевать меня не будут. Я полагаю, женщина, которая прошла в эту дверь, имеет такое же право на уединение, как женщина, которая удалилась на ночь к себе в спальню.
— Смерть не предскажешь, — выговорил, наконец, Билл.
— Вот что, Уильям. Полвека я наблюдаю за дедовскими часами в прихожей. Когда их заводят, я могу точно сказать наперед, в котором часу они остановятся. Так и со старыми людьми. Они чувствуют, как слабеет завод и маятник раскачивается все медленнее. Ох, пожалуйста, не смотрите на меня так.
— Простите, я не хотел... — ответил он.
— Мы ведь славно провели время, правда? Это было так необыкновенно хорошо — наши с вами беседы каждый день. Есть такая ходячая, избитая фраза — родство душ; так вот, мы с вами и есть родные души. — Она повертела в руках голубой конверт. — Я всегда считала, что истинную любовь определяет дух, хотя тело порой отказывается этому верить. Тело живет только для себя. Только для того, чтобы пить, есть и ждать ночи. В сущности, это ночная птица. А дух ведь рожден от солнца, Уильям, и его удел — за нашу долгую жизнь тысячи и тысячи часов бодрствовать и впитывать все, что нас окружает. Разве можно сравнить тело, это жалкое и себялюбивое порождение ночи, со всем тем, что за целую жизнь дают нам солнце и разум?
Не знаю. Знаю только, что все последние дни мой дух соприкасался с вашим, и дни эти были лучшими в моей жизни. Надо бы еще поговорить, да придется отложить до новой встречи.
— У нас не так уж много времени.
— Да, но вдруг будет еще одна встреча! Время — престранная штука, а жизнь — и того удивительней. Как-то там не так повернулись колесики или винтики, и вот жизни человеческие переплелись слишком рано или слишком поздно. Я чересчур зажилась на свете, это ясно. А вы родились то ли слишком рано, то ли слишком поздно. Ужасно досадное несовпадение. А может, это мне в наказание—уж очень я была легкомысленной девчонкой. Но на следующем обороте колесики могут опять повернуться так, как надо. А покуда непременно найдите себе славную девушку, женитесь и будьте счастливы. Но прежде вы должны мне кое-что обещать.
— Все что угодно.
— Обещайте не дожить до глубокой старости, Уильям. Если удастся, постарайтесь умереть, пока вам не исполнится пятьдесят. Я знаю, это не так просто. Но я вам очень советую — ведь кто знает, когда еще появится на свет вторая Элен Лумис. А вы только представьте: вот вы уже дряхлый старик, и в один прекрасный день в тысяча девятьсот девяносто девятом году плететесь по Главной улице и вдруг видите меня, а мне только двадцать одни, и все опять полетело вверх тормашками — ведь правда, это было бы ужасно? Мне кажется, как ни приятно нам было встречаться в эти последние недели, мы все равно не могли бы больше так жить. Тысяча галлонов чая и пятьсот печений — вполне достаточно для одной дружбы. Так что непременно устройте себе лет эдак через двадцать воспаление легких. Ведь я не знаю, сколько вас там продержат, на том свете, — а вдруг сразу отпустят обратно? Но я сделаю все, что смогу, Уильям, обещаю вам. И если все пойдет как надо, без ошибок и опозданий, знаете, что может случиться?
— Скажите мне.
— Как-нибудь, году так в тысяча девятьсот восемьдесят пятом или девяностом, молодой человек по имени Том Смит или, скажем, Джон Грин, гуляя по улицам, заглянет мимоходом в аптеку и, как полагается, спросят там какого-нибудь редкостного мороженого. А по соседству окажется молодая девушка, его сверстница, и, когда она услышит, какое мороженое он заказывает, что-то произойдет. Не знаю, что именно и как именно. А уж она-то и подавно не будет знать, как и что. И он тоже. Просто от одного названия этого мороженого, у обоих станет необыкновенно хорошо на душе. Они разговорятся. А потом познакомятся и уйдут из аптеки вместе.

И она улыбнулась Уильяму.

— Вот как гладко получается, но вы уж извините старуху, люблю все разбирать и по полочкам раскладывать. Это просто так, пустячок вам на память. А теперь поговорим о чем-нибудь другом. О чем же? Осталось ли на свете хоть одно местечко, куда мы еще не съездили? А в Стокгольме мы были?
— Да, прекрасный город.
— А в Глазго? Тоже? Куда же нам теперь?
— Почему бы не съездить в Грин-Таун, штат Иллинойс? — предложил Билл. — Сюда. Мы ведь, собственно, не побывали вместе в нашем родном городе.

Мисс Лумис откинулась в кресле, Билл последовал ее примеру, и она начала:
— Я расскажу вам, каким был наш город давным-давно, когда мне едва минуло девятнадцать...

Зимний вечер, она легко скользит на коньках по замерзшему пруду, лед под луной белый-белый, а под ногами скользит ее отражение и словно шепчет ей что-то. А вот летний вечер — летом здесь, в этом городе, зноем опалены и улицы и щеки, и в сердце знойно, и куда ни глянь, мерцают — то вспыхнут, то погаснут — светлячки. Октябрьский вечер, ветер шумит за окном, а она забежала в кухню полакомиться тянучкой и беззаботно напевает песенку; а вот она бегает по мшистому берегу реки, вот весенним вечером плавает в гранитном бассейне за городом, в глубокой и теплой воде; а теперь — четвертое июля, в небе рассыпаются разноцветные огни фейерверка, и алым, синим, белым светом озаряются лица зрителей на каждом крыльце, и, когда гаснет в небе последняя ракета, одно девичье лицо сияет ярче всех.

— Вы видите все это? — спрашивает Элен Лумис. — Видите меня там с ними?
— Да, — отвечает Уильям Форестер, не открывая глаз. — Я вас вижу.
— А потом, — говорит она, — потом...

Голос ее все не смолкает, день на исходе, и сгущаются сумерки, а голос все звучит в саду, и всякий, кто пройдет мимо за оградой, даже издалека может его услышать — слабый, тихий, словно шелест крыльев мотылька...

Два дня спустя Уильям Форестер сидел за столом у себя в редакции, и тут пришло письмо. Его принес Дуглас, отдал Уильяму, и лицо у него было такое, словно он знал, что там написано.

Уильям Форестер сразу узнал голубой конверт, но не вскрыл его. Просто положил в карман рубашки, минуту молча смотрел на мальчика, потом сказал:
— Пойдем, Дуг. Я угощаю.

Они шли по улицам и почти всю дорогу молчали, Дуглас и не пытался заговорить — чутье подсказывало ему, что так надо. Надвинувшаяся было осень отступила. Вновь сияло лето, вспенивая облака и начищая голубой металл неба. Они вошли в аптеку и уселись у снежно-белой стойки. Уильям Форестер вынул из нагрудного кармана письмо и положил перед собой, но все не распечатывал конверт.

Он смотрел в окно: желтый солнечный свет на асфальте, зеленые полотняные навесы над витринами, сияющие золотом буквы вывесок через дорогу... потом взглянул на календарь на стене. Двадцать седьмое августа тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Он взглянул на свои наручные часы; сердце билось медленно и тяжело, а минутная стрелка на циферблате совсем не двигалась, и календарь навеки застыл на этом двадцать седьмом августа, и даже солнце, казалось, пригвождено к небу и никогда уже не закатится. Вентиляторы над головой, вздыхая, разгоняли теплый воздух. Мимо распахнутых дверей аптеки, смеясь, проходили женщины, но он их не видел, он смотрел сквозь них и видел дальние улицы и часы на высокой башне здания суда. Наконец распечатал письмо и стал читать. Потом медленно повернулся на вертящемся табурете. Опять и опять беззвучно повторял эти слова про себя, и, наконец, выговорил их вслух, и повторил.

— Лимонного мороженого с ванилью, — сказал он. — Лимонного мороженого с ванилью.
Рэй Брэдбери
(перевод с английского Э. Кабалевская

@музыка: Riverside - I Believe

@настроение: лимонное мороженое с ванилью

@темы: План Хермеуса Моры

22:28 

Сказки для йёюарь

A 60 ton angel falls to the earth...
Колдун Лофт
(Исландская народная сказка)


Был когда-то в епископской школе в Хоуларе один ученик по имени Лофт. Все
свободное время он отдавал колдовству и превзошел всех в этом искусстве. Он
любил подбивать других учеников на всякие проделки. Однажды на Рождество Лофт
поехал домой к родителям. В пути он заночевал на каком-то хуторе, а утром
подковал тамошнюю служанку, взнуздал ее и поскакал на ней домой. После этого
служанка долго болела - Лофт загнал ее чуть не до смерти, - но, пока он был жив,
она словом не обмолвилась об этом случае. А другую служанку, которая от него
забеременела, Лофт умертвил с помощью колдовства. Вот как он это сделал: несла
служанка из кухни в корыте золу, и вдруг перед ней раскрылась стена. Только она
шагнула в этот проем, как Лофт снова закрыл стену. Много лет спустя, когда стену
рушили, в ней нашли скелет женщины с корытом в руках , а в её скелете - косточки
неродившегося ребёнка.
Лофт не успокоился, пока не изучил до мельчайших подробностей всю "Серую кожу".
Он встречался со многими колдунами, и никто не мог превзойти его в колдовском
искусстве. Но зато он сделался таким злобным и мрачным, что другие ученики
боялись и ненавидели его.
Как то раз в начале зимы Лофт попросил самого храброго из учеников помочь ему
вызвать из могилы одного древнего епископа. Тот стал отказываться, но Лофт
пригрозил, что убьёт его.

-- Вряд ли я смогу быть тебе полезен, ведь я несведущ в колдовстве - сказал
тогда ученик.
Однако Лофт обьяснил, что ему придётся только стоять на колокольне и держать
верёвку от колокола и по знаку Лофта начать звонить.

-- А теперь слушай, я открою тебе, что я задумал, -- сказал Лофт. - если человек
владеет колдовством, как я, он может использовать его только для злых дел, в
противном случае его ждет смерть. Но если ему удастся постичь колдовскую
премудрость до конца, дьявол потеряет над ним власть и даже станет служить ему,
как он служил Сэмунду Мудрому. Постигший всю колдовскую премудрость делается
независимым и может использовать свои познания, как пожелает. Беда в том, что
приобрести такие познания в наши дни стало трудно. Теперь нет Школы Чернокнижия,
а "Красная кожа" по повелению епископа Гохтскаулька Злого зарыта вместе с ним в
могиле. Вот я и надумал вызвать епископа из могилы и отнять у него "Красную
кожу".
Правда, вместе с ним выйдут из могил и другие древние епископы - им не устоять
перед всеми заклинаниями, которые понадобятся, чтобы вызвать Гохтскаулька.
Эти заклинания не подействуют лишь на епископов, которые умерли совсем недавно и
похоронены с Библией на груди. Только не вздумай звонить раньше, чем нужно, но и
не опоздай, помни, от этого зависит и мое земное, и мое вечное блаженство. А уж
я в свой черед отблагодарю тебя: ты всегда и во всем будешь первым, и никто ни в
чем тебя не превзойдет.
Они столковались и, когда все легли спать, отправились в церковь. Светила луна,
и в церкви было светло. Товарищ Лофта занял место на колокольне, а Лофт взошел
на кафедру и начал читать заклинания. Вскоре из могилы поднялся мертвец с добрым
серьезным лицом и короной на голове.

- Остановись, несчастный, пока не поздно! - сказал он Лофту. - Тяжким будет
проклятие моего брата Гвендура, если ты потревожишь его покой.
Но Лофт оставил без внимания слова этого епископа и продолжал заклинать. Тогда
из могил один за другим стали подниматься древние епископы с крестами на груди и
посохами в руках. Все они обращались к Лофту с какими-нибудь словами, а с какими
- неизвестно. Трое из них были в коронах, но ничего колдовского в их облике не
было. Однако Гохтскаульк все не поднимался. Лофт начал заклинать еще неистовей,
он обратился к самому дьяволу и покаялся ему во всем содеянном им добре. Тут
раздался страшный грохот, и поднялся мертвец с посохом в руке и красной книгой
под мышкой. Наперсного креста на нем не было. Он сурово взглянул на епископов и
устремил испепеляющий взгляд на Лофта . Тот стал заклинать ещё усерднее.
Гохтскаульк грозно двинулся к нему.

-- Хорошо ты поёшь, сынок, -- насмешливо произнёс он, -- лучше чем я думал, но
моей "Красной кожи" тебе всё равно не видеть. Лофт пришел в исступление, и от
богохульств церковь затрещала и заходила ходуном. Товарищу его показалось, будто
Гохтскаульк медленно приблизился к Лофту и нехотя подает ему книгу. В глазах
товарища потемнело, его обуял ужас. Увидев, что Лофт протянул к книге руку, он
подумал, что тот делает ему знак, и ударил в колокол. Все еписколпы с грохотом
повалились под землю. Одно мгновение Лофт стоял неподвижно, закрыв лицо руками,
а потом медленно, шатаясь, поднялся на колокольню.

- Все обернулось хуже, чем я предполагал, но ты в этом не виноват, - сказал он
своему товарищу. - Мне следовало дождаться рассвета, тогда Гохтскаульк сам отдал
бы мне книгу. Но он оказался более стойким, чем я. Когда я увидел книгу и
услышал его насмешки, я потерял над собой власть. Стоило мне произнести еще хотя
бы одно заклинание, церковь бы рухнула, а Гохтскаульк только этого и хотел. Но,
видно, от своей судьбы не уйдешь. Теперь у меня нет надежды на вечное
блаженство. Но обещанную награду ты получишь, и пусть все происшедшее останется
между нами.
С той поры Лофт стал молчалив и даже как будто немного повредился в уме: он
боялся темноты и с наступлением сумерек спешил зажечь все светильники.

- В субботу, в середине Великого поста я буду уже в аду, - часто бормотал он.
Ему посоветовали попросить приюта у пастора из Стадарстадира, который был очень
стар, тверд в вере и считался лучшим священником в округе. Помешанных и
околдованных он исцелял одним наложением рук. Пастор пожалел Лофта и позволил
ему неотлучно находиться при себе - и днем и ночью, и дома и на улице. Лофт
заметно оправился, но пастор продолжал опасаться за него, потому что Лофт
никогда не молился вместе с ним. Лофт неизменно сопровождал пастора, когда тот
навещал больных и искушаемых дьяволом, и присутствовал при их беседе. Пастор не
выходил из дома без облачения и всегда брал с собой хлеб и вино для причастия.
Наступила суббота в середине Великого поста. Лофт был болен, пастор сидел у его
постели и христианской беседой поддерживал в нем бодрость духа. Часов в девять
утра пастору сообщили, что один из его друзей лежит при смерти и просит пастора
причастить его и подготовить к благочестивой кончине. Пастор не мог ему
отказать. Он спросил у Лофта, может ли тот сопровождать его, но Лофт ответил,
что боли и слабость не позволяют ему двигаться. Пастор сказал Лофту, что все
будет хорошо, если тот не выйдет из дому до его возвращения, и Лофт обещал не
вставать с постели. Потом пастор благословил и поцеловал его. У порога пастор
опустился на колени, прочел молитву и осенил дверь крестным знамением. Люди
слышали, как он пробормотал про себя:

- Один Бог ведает, спасется ли этот человек. Боюсь, что мне не одолеть силу,
которая мешает его спасению.
Когда пастор ушел, Лофт вдруг почувствовал себя совершенно здоровым. День был
погожий, и ему захотелось выйти прогуляться. Мужчины уехали рыбачить, и дома не
было никого, кроме кухарки и одного работника, которые не стали его удерживать.
Лофт отправился на соседний хутор. Там жил один старик, человек скорее злой, чем
добрый. Сам он уже не рыбачил. Лофт попросил старика спустить для него на воду
небольшую лодку - ему, мол, охота порыбачить у самого берега. Старик выполнил
его просьбу.
Тихая погода держалась весь день, но лодки этой никто уже больше не видел. Даже
обломка от весла и то не нашлось. Только один человек видел с берега, как из
воды высунулась серая мохнатая лапа, схватила лодку и вместе с Лофтом утащила ее
под воду.

P.S. Навеяно недавними приятными воспоминаниями.

@музыка: Árstíðir

@темы: План Хермеуса Моры, Волшебство народной сказки

00:10 

Трамвай

A 60 ton angel falls to the earth...
Трамвай – он даже пахнет по особенному

Раннее раннее утро, первые отсветы зари на крыше за окном. Все листья на деревьях вздрагивают, отзываясь на малейшее дуновение предрассветного ветерка. И вот где то далеко, из за поворота, на серебряных рельсах появляется трамвай, покачиваясь на четырех маленьких серо голубых колесах, ярко оранжевый, как мандарин. На нем эполеты мерцающей меди и золотой кант проводов, и желтый звонок громко звякает, едва допотопный вожатый стукнет по нему ногой в стоптанном башмаке. Цифры на боках трамвая и спереди ярко золотые, как лимон. Сиденья точно поросли прохладным зеленым мхом. На крыше словно занесен огромный кучерской бич, на бегу он скользит по серебряной паутине, протянутой высоко среди деревьев. Из всех окон, будто ладаном, пахнет всепроникающим голубым и загадочным запахом летних гроз и молний.
Трамвай звенит вдоль окаймленных вязами улиц, и обтянутая серой перчаткой рука вожатого опять и опять легко касается рукояток.

В полдень вожатый остановил вагон посреди квартала и высунулся в окошко.
– Эй!
И, завидев призывный взмах серой перчатки, Дуглас, Чарли, Том, все мальчишки и девчонки всего квартала кубарем скатились с деревьев, побросали в траву скакалки (они так и остались лежать, словно белые змеи) и побежали к трамваю; они расселись по зеленым плюшевым сиденьям, и никто с них не спросил никакой платы. Мистер Тридден, вожатый, положил перчатку на щель кассы и повел трамвай дальше по тенистым улицам, громко звякая звонком.
– Эй, – сказал Чарли, – куда это мы едем?
– Последний рейс, – ответил Тридден, глядя вперед на бегущие высоко над вагоном провода. – Больше трамвая не будет. Завтра пойдет автобус. А меня отправляют на пенсию, вот как. И потому покатайтесь напоследок, всем бесплатно! Осторожно!
Он рывком повернул медную рукоятку, трамвай заскрипел и круто свернул, описывая бесконечную зеленую петлю, и само время на всем белом свете замерло, только Тридден и дети плыли в его удивительной машине куда то далеко по нескончаемой реке…
– Напоследок? – переспросил удивленный Дуглас. – Да как же так? И без того все плохо. Зеленой машины больше нет, ее заперли в гараже, и никак ее оттуда не вызволишь! И мои новые теннисные туфли уже становятся совсем старыми и бегут все медленнее и медленнее! Как же я теперь буду? Нет, нет… Не могут они убрать трамвай! Что ни говори, автобус – это не трамвай! Он и шумит не так, рельсов у него нет, проводов нет, он и искры не разбрасывает, и рельсы песком не посыпает, да и цвет у него не такой, и звонка нет, и подножку он не спускает!
– А ведь верно, – подхватил Чарли. – Страх люблю смотреть, когда трамвай спускает подножку: прямо гармоника!
– То то и оно, – сказал Дуглас.
Тут они приехали на конечную остановку; впрочем, серебряные рельсы, заброшенные восемнадцать лет назад, бежали среди холмов дальше. В тысяча девятьсот десятом году трамваем ездили на загородные прогулки в Чесмен парк, прихватив огромные корзины с провизией. С тех пор рельсы так и остались ржаветь среди холмов.
– Тут то мы и поворачиваем назад, – сказал Чарли.
– Тут то ты и ошибся! – И мистер Тридден щелкнул выключателем аварийного генератора. – Поехали!
Трамвай дернулся, скользнул по рельсам и, оставив позади городские окраины, покатился вниз, в долину; он то вылетал на душистые, залитые солнцем лужайки, то нырял под тенистые деревья, где пахло грибами. Там и сям колею пересекали ручейки, солнце просвечивало сквозь листву деревьев, точно сквозь зеленое стекло. Вагон, тихонько бормоча что то про себя, скользил по лугам, усеянным дикими подсолнухами, мимо давно заброшенных станций, усыпанных, словно конфетти, старыми трамвайными билетами, и вслед за лесным ручьем устремлялся в летние леса.
– Трамвай – он даже пахнет по особенному, – говорил Дуглас. – Ездил я в Чикаго на автобусах: у тех какой то чудной запах.
– Трамвай чересчур медленно ходит, – сказал мистер Тридден. – Вот они и хотят пустить по городу автобусы. И ребят в школу тоже станут возить в автобусах.
Трамвай взвизгнул и остановился. Тридден достал сверху корзину с провизией. Ребята восторженно завопили и вместе с ним потащили корзину на траву, туда, где ручей впадал в молчаливое озеро; здесь некогда поставили эстраду для оркестра, но теперь она совсем рассыпается в прах.
Они сидели на траве, уплетали сандвичи с ветчиной, свежую клубнику и яркие, блестящие, точно восковые, апельсины, и Тридден рассказывал, как много лет назад тут по вечерам на разукрашенной эстраде играл оркестр: музыканты изо всех сил трубили в медные трубы, толстенький дирижер, обливаясь потом, усердно размахивал палочкой; в высокой траве гонялись друг за другом ребятишки и мелькали светлячки, а по дощатым мосткам, постукивая каблуками, будто играя на ксилофоне, расхаживали дамы в длинных платьях с высокими стоячими воротниками и мужчины в таких тесных накрахмаленных воротничках, что того и гляди задохнутся. Вот они, остатки этих мостков, только за долгие годы доски сгнили и превратились в какое то деревянное месиво… Озеро лежало молчаливое, голубое и безмятежное, рыба медленно плескалась в блестящих камышах, а вагоновожатый все говорил и говорил, и детям казалось, что они перенеслись в какое то иное время, и мистер Тридден стал вдруг на диво молодой, а глаза у него горят, как голубые электрические лампочки. День проплывал сонно, бестревожно, никто никуда не спешил, со всех сторон их обступал лес, и даже солнце словно остановилось на одном месте, а голос Триддена поднимался и падал, и стрекозы сновали в воздухе, рисуя золотые невидимые узоры. Пчела забралась в цветок и жужжит, жужжит… Трамвай стоял молчаливый, точно заколдованный орган, поблескивая в солнечных лучах. Ребята ели спелые вишни, а на руках у них все еще держался медный запах трамвая. И когда теплый ветерок шевелил на них одежду, от нее тоже остро пахло трамваем.
В небе с криком пролетела дикая утка.
Кто то вздрогнул.
– Ну, пора домой. Отцы да матери, чего доброго, подумают, что я вас украл.
В темном трамвае было тихо и прохладно, совсем как в аптеке, где торгуют мороженым. Присмиревшие ребята повернули зашуршавшие плюшевые сиденья и уселись спиной к тихому озеру, к заброшенной эстраде и дощатым мосткам, которые выстукивают под ногами звонкую деревянную песенку, если идти по ним вдоль берега в иные страны.
Дзинь! Под башмаком Триддена звякнул звонок, и трамвай помчался назад, через луг с увядшими цветами, откуда уже ушло солнце, через лес и город, и тут кирпич, асфальт и дерево словно стиснули его со всех сторон; Тридден затормозил и выпустил детей на тенистую улицу.
Чарли и Дуглас последними остановились у открытой двери перед тем, как ступить на складную подножку; они жадно втягивали ноздрями воздух, пронизанный электричеством, и не сводили глаз с перчаток Триддена на медной рукоятке.
Дуглас погладил зеленый бархатный мох сиденья, еще раз оглядел серебро, медь, темно красный, как вишня, потолок.
– Что ж… До свиданья, мистер Тридден!
– Всего вам доброго, ребята.
– Еще увидимся, мистер Тридден.
– Еще увидимся.
Раздался негромкий вздох – это закрылась дверь. Подобрав длинный рубчатый язык складной подножки, трамвай медленно поплыл в послеполуденный зной, ярче солнца, весь оранжевый, как мандарин, сверкающий золотом рукояток и цифр на боках; свернул за дальний угол и скрылся, пропал из глаз.
– Развозить школьников в автобусах! – презрительно фыркнул Чарли, шагая к обочине тротуара. – Тут уж в школу никак не удастся опоздать. Придет за тобой прямо к твоему крыльцу. В жизни никуда теперь не опоздаешь! Вот жуть, Дуг, ты только подумай!
Но Дуглас стоял на лужайке и ясно видел, что будет завтра: рабочие зальют рельсы горячим варом, и потом никто даже не догадается, что когда то здесь шел трамвай. Но нет, теперь и ему, и этим ребятам еще много много лет не забыть этой серебряной дорожки, сколько ни заливай рельсы варом. Настанет такое утро, осенью ли, зимой или весной: проснешься – и, если не подойти к окну, а остаться в теплой, уютной постели, непременно услышишь, как где то далеко, чуть слышно бежит и звенит трамвай.
И в изгибе утренней улицы, на широком проезде, между ровными рядами платанов, вязов и кленов, в тишине, перед тем как начнется дневная жизнь, услышишь за домом знакомые звуки. Словно затикают часы, словно покатится с грохотом десяток железных бочонков, словно затрещит крыльями на заре большущая пребольшущая стрекоза. Словно карусель, словно маленькая электрическая буря, словно голубая молния, мелькнет и исчезнет, зазвенит звонком трамвай! И зашипит, точно сифон с содовой, опуская и вновь поднимая подножку, – и вновь качнется сон, вагон поплывет своим путем, все дальше и дальше по своим потаенным, давно схороненным рельсам к какой то своей потаенной, давно схороненной цели…
(Рэй Брэдбери)

Тверскому трамваю посвящается.

@темы: Примявности нашей жизни, План Хермеуса Моры

12:53 

Сказки для йёюарь

A 60 ton angel falls to the earth...
Кошачий король (Шотландская народная сказка)



Давным-давно жили в глуши Шотландии двое братьев. Жили они в очень
уединенном месте, за много миль от ближайшей деревни, и прислуживала им
старуха кухарка. Кроме них троих, в доме не было ни души, если не считать
старухиного кота да охотничьих собак.
Как-то раз осенью старший брат, Элсхендер, решил остаться дома, и младший,
Фергас, пошел на охоту один. Он отправился далеко в горы, туда, где
охотился с братом накануне, и обещал вернуться домой до захода солнца.
Но день кончился, давно пора было сесть за ужин, а Фергас все не
возвращался. Элсхендер забеспокоился - никогда еще не приходилось ему
ждать брата так долго.
Наконец Фергас вернулся, задумчивый, промокший, усталый, и не захотел
рассказывать, почему он так запоздал. Но вот после ужина, когда братья
сидели с трубками у камина, в котором, весело потрескивая, горел торф, и
собаки лежали у их ног, а черный кот старой стряпухи, полузакрыв глаза,
расположился на коврик между ними, Фергас словно очнулся и рассказал брату
о том, что с ним приключилось.

- Ты, наверное, удивляешься, почему я так поздно вернулся? - сказал он. -
Ну, слушай! Я сегодня видел такие чудеса, что даже не знаю, как тебе и
рассказать про них. Я шел, как и собирался, по нашей вчерашней дороге. Но
когда настала пора возвращаться домой, горы заволокло таким густым
туманом, что я сбился с пути. Долго я блуждал, сам не знаю где, как вдруг
увидел огонек. Я скорее пошел на него. Но только я приблизился к нему, как
перестал его видеть и оказался возле какого-то толстого старого дуба. Я
влез на дерево, чтоб легче было отыскать этот огонек, и вдруг вижу подо
мной в стволе дупло, а в дупле что-то вроде церкви, и там кого-то хоронят.
Я слышал пение, видел гроб и факелы. И знаешь, кто нес факелы? Но нет, ты
мне все равно не поверишь!..
Элсхендер принялся уговаривать брата продолжать. Он даже подбросил торфа в
камин, чтоб огонь запылал ярче, и младший брат повеселел. Собаки мирно
дремали, а черный кот поднял голову и, казалось, слушал так же
внимательно, как сам Элсхендер. Братья даже невольно взглянули на него.

- Поверь же, - продолжал Фергас, - все, что я скажу, истинная правда. Гроб
и факелы несли коты, а на крышке гроба были нарисованы корона и скипетр!
Больше он ничего не успел добавить, ибо черный кот вскочил и крикнул:

- О небо! Значит, старый Питер преставился, и теперь я - кошачий король!
Тут кот прыгнул в камин и пропал навсегда...

@темы: План Хермеуса Моры, Волшебство народной сказки

10:06 

йёюарь, специально для тебя. Прости, что так долго.

A 60 ton angel falls to the earth...
Фея и котел (Шотландская народная сказка)


Островок Сандрей, один из Внешних Гебридских островов, расположен к югу от острова Барры, и его омывает безбрежный Атлантический океан. Вокруг островка кипят волны с белыми гребешками, а на берегу всегда дует соленый резкий ветер. Над островком, пронзительно крича, проносятся морские птицы: чайки с жалобными голосами и устрицееды, что, выпятив грудь и распластав крылья белым крестом, летают с криком: "Би-глик! Би-глик! Би-глик!" (Осторожней! Осторожней! Осторожней!)
На этом островке когда-то жил один пастух. Жену его звали Мэриред. Она дружила с одной "мирной женщиной", как в старину называли фей. (А еще племя фей называли: "добрые соседи" и "маленький народец".)
Эта фея была крошечная женщина с остреньким личиком, блестящими глазками и смуглой кожей орехового цвета. Жила она в зеленом, поросшем травой холмике, что возвышался неподалеку от дома пастуха. Каждый день фея семенила по тропинке к его дому, сразу же входила в комнату и, подойдя к очагу, где горел торф, снимала с огня и уносила с собой большой черный котел. Все это она проделывала молча, а перед самым ее уходом Мэриред ей говорила:
В горн кузнец насыплет углей
И чугун раскалит докрасна.
Надо котел, полный костей,
Ко мне принести дотемна.


Вечером фея возвращалась и оставляла на пороге дома котел, полный вкусных мозговых косточек.
И вот как-то раз пришлось Мэриред отправиться на остров Барру, в его главный город - Каслбей. Утром перед отъездом она сказала мужу:
- Когда придет "мирная женщина", скажи ей, что я уехала в Каслбей. А она пусть возьмет котел, как всегда берет.
Потом Мэриред уехала, а муж ее, оставшись один в доме, принялся крутить жгут из стеблей вереска. Немного погодя он услышал чьи-то легкие шаги, поднял голову и увидел, что к дому подходит "мирная женщина". И тут ему почему-то стало жутко. Он вспомнил вдруг все рассказы о том, как феи заколдовывают людей, вскочил с места и, как только "мирная женщина" подошла к порогу, захлопнул дверь.
Надо сказать, что "маленький народец" очень вспыльчив и легко обижается. Блестящие глазки феи засверкали гневом - так ее рассердила грубость пастуха. Она ступила ножкой на выступ под окном, а оттуда вскарабкалась на крышу. Потом наклонилась над дымовым отверстием и что-то крикнула. Это был зловещий, пронзительный крик.
Пастух в ужасе прижался к двери и вдруг увидел, как большой черный котел подпрыгнул раз, потом еще раз и... вылетел в дымоход. Но там его сейчас же ухватила чья-то сухонькая смуглая ручонка.
Не скоро осмелился пастух открыть дверь своего дома, а когда открыл, феи уже не было.
В тот же вечер Мэриред вернулась с корзинкой, полной свежей сельди, и первым долгом спросила мужа, почему котел не вернулся на свое место в очаге.
- Ведь "мирная женщина" всегда возвращала его засветло, - добавила она. - Неужто позабыла? Не похоже это на нее.
Тут муж рассказал ей про все, что с ним приключилось, пока она была в отъезде, а когда досказал, Мэриред крепко выругала его за глупость.
Потом она встала, взяла фонарь и побежала к зеленому холму, где жила фея. Светила луна, и при ее свете Мэриред отыскала свой котел. Он стоял у подножия холмика и, как всегда, был полон вкусных мозговых костей. Мэриред подняла котел и уже повернулась, чтобы идти домой, как вдруг чей-то нечеловеческий голос крикнул:
Молчунья-жена, молчунья-жена,
Что к нам пришла из дремучих лесов,
И ты, что стоишь на вершине холма,
Пустите по следу злых, яростных псов!

И тут с вершины холмика донесся дикий визг. Кто-то темный, что там стоял, спустил со своры двух лежащих у его ног заколдованных псов. С громким протяжным лаем псы сбежали с холмика. Хвосты их были закручены над зелеными спинами, языки вывалились и болтались между острыми клыками.
Мэриред услышала, что кто-то за нею гонится, оглянулась и пустилась бежать, не помня себя от страха. Она знала, что псы фей могут догнать и растерзать все живое, что встретят на своем пути. Но как ни быстро она бежала, зеленые псы стали ее нагонять - она уже чувствовала, как их дыхание обжигает ей пятки, и подумала: "Еще миг, и они схватят меня зубами за щиколотки!"
И тут Мэриред вспомнила про кости в котле и догадалась, как ей спастись. Она сунула руку в котел и на бегу стала бросать на землю кости, перекидывая их через плечо.
Псы фей жадно хватали кости, и Мэриред обрадовалась, когда они немного отстали. Наконец она увидела свой дом и вскоре подбежала к двери. Но вдруг услышала, что псы опять ее догоняют, и в отчаянии крикнула мужу из последних сил:
- Впусти меня!
А как только ворвалась в дом, рухнула на пол за порогом. Муж тотчас захлопнул за нею дверь. И тут они услышали, как псы фей свирепо царапают когтями дверь и яростно воют.
Всю ночь Мэриред с мужем просидели, дрожа от страха, - спать и не ложились. Когда же утром, наконец, отважились выглянуть за дверь, увидели, что она с наружной стороны вся исцарапана когтями зеленых псов и обожжена их огненным дыханием.
С тех пор "мирная женщина" больше не приходила за котлом, а Мэриред и ее муж всю свою жизнь боялись попасться на глаза своим "добрым соседям" - феям.

@темы: План Хермеуса Моры, Волшебство народной сказки

19:17 

Принцесса-кошка (старая кельтская легенда-сказка)

A 60 ton angel falls to the earth...
« Тёмной ночью в окошко
Стала я убегать,
И ПРИНЦЕССОЮ-КОШКОЙ
Назвала меня мать»…




1.
Было ХОЛОДНО в замке,
И топили камин
Разодетые мамки,
Излучая кармин.

Нежно лютня звучала
В НЕ текущих веках,
И легонько качала
Ты меня на руках…

Тихо струны звенели,
Напевала свирель,
И вела менестрелей
Соловьиная трель...

Засыпала я в кресле
Под дыханье отца,
Распростёршего чресла
У ИКОНЫ творца.

Вечерами молился
Неулыбчивый граф
И уступчивых фрейлин
Обнимал на балах…

Вырезал мне рисунки
Старый графский слуга,
И печеньем из сумки
Угощала карга.

У святого Сурена
Я училась читать.
Звали Леди Ровена
Мою ГРУСТНУЮ мать…

2.
Из друзей моих прежних
Только КОШКА, да я,
И любили мы нежно
ОДНОГО соловья.

За окошком рифлёным
Он тихонько сидел,
На узорные клёны
ОБРЕЧЁННО глядел…

И РАЗБИЛА… Я клетку,
И пыталась… СОВРАТЬ,
Только Кэти-кокетку
Прогнала… моя мать.

По приказу графини
Натравили собак,
И осталась я в МИРЕ
МНОЙ придуманных врак…

3.
С той поры не пыталась
Целовать меня мать,
И ПРИНЦЕССОЮ-КОШКОЙ
Стали все называть…

Я царапалась больно,
И кусала я всех,
Словно Кэти невольно
В час любовных утех.

Своенравною кошкой
Постаралась я быть,
Только чаще хотелось
Не мурлыкать, а выть…

Не забуду я вечно
Полу мрачный дворец
И ХРУСТАЛЬНУЮ клетку:
Мой волшебный ларец.

Свои светлые волосы
В чёрный красила цвет:
Это КОШКИНЫ полосы
Или графский паркет…

Женихи мои эрлы
Избегали меня,
Как нежнейшие перлы
Молодого огня.

4.
Белым магом когда-то
Был подарен ларец,
По ЗАБЫТОЙ легенде
Охраняя дворец…

Щебетал в нём с РОЖДЕНЬЯ
Золотой соловей,
Не пуская в ЗАБВЕНИЕ
Здесь живущих людей…

Под нескладные трели
ВЕЧНО жил старый граф
В мире ласковых фрейлин
И невянущих трав…

5.
И СОСТАРИЛСЯ замок,
И утихла свирель.
Нету ласковых мамок,
Только я – ...вечный ...ЗВЕРЬ…

Тёмной ночью в окошко
Вылезаю дворца…
Своенравная КОШКА,
НЕ рабыня… ларца.

@темы: План Хермеуса Моры, Примявности нашей жизни

Дневник дочери Шеогората

главная